Сокровище - Жюльетта Бенцони

Бомарше удивленно умолк, потом в его глазах загорелись озорные искорки.

— На ком? На Превии?

— Не надо, Бомарше… Ваша ирония унижает ее любовь. Почему вы не женитесь на Терезе?

Она любит вас всем сердцем, подарила вам дочь…

Тереза восхитительная женщина, мне хватило месяца, чтобы это понять, а вы за десять лет не разглядели, что именно такая жена вам нужна?

— Откуда вы знаете, кто мне нужен?

— Но это же видно! Вам здесь хорошо, вы счастливы. Кроме того, она молода, а вы уже…

— Знаю! Но мне еще интересны и другие женщины!

— Пускай, заведите любовниц, но сделайте Терезу мадам Бомарше. Вы в таком возрасте, когда мужчина ищет стабильность в семье.

— Я уже был женат два раза и оба раза неудачно.

— Третий раз окажется удачным. А вдруг ей кто-нибудь понравится? Она честный человек, она уйдет. Что вы тогда будете делать? Вы не знаете, как страшен опустевший дом, — закончил молодой человек, думая о Жюдит.

— Переживу как-нибудь! — воскликнул Бомарше, выходя из себя. — А вы, сударь, перестаньте заниматься чужими делами, ваши еще хуже запутаны! Может, вы и правы. Я подумаю.

— Спасибо. Заступившись за Терезу, я лишь хотел выразить то восхищение и уважение, какое питаю к ней. Извините, если вмешался в ваши дела, я сделал это исключительно по дружбе…

— Я верю, верю… Пойду предупрежу Превия.

Но этого делать не пришлось. Бывают в жизни дни, когда судьба открыто распоряжается нами: бессонная ночь Турнемина, заставившая его срочно требовать освобождения, послужила началом странных приключений.

Неожиданно появился посыльный с письмом, адресованным г-ну Карону де Бомарше. В конверте оказалась записка, составленная из ничего не значащих фраз, греческих букв и цифр, казалось, это был плод чьей-то разыгравшейся фантазии.

Получив записку, Пьер-Огюстен заперся в своем рабочем кабинете. Он поднял одну из половиц паркета и вынул маленький ларец, открывавшийся с помощью крошечного ключа, висевшего среди золотых брелков и драгоценных камней на цепочке от часов старого экс-часовщика Карона.

Из ларца он достал небольшую тетрадь, раскрыл ее, нашел нужный шифр и прочитал записку. Закончив, убрал тетрадь в ларец, а ларец под паркет, открыл дверь и позвал Жиля.

— Можно сказать, что боги помогают вам, мой друг. Вы хотите нас покинуть, и вот король дает вам специальное поручение. Его Величество считает, что, должным образом преобразившись, вы можете появиться на свет Божий.

— Все это вы здесь прочли? — спросил Жиль, вертя в руках непонятную записку.

— Да, и не только это. Король пишет, что ваш труп отправили в Бретань, чтобы похоронить по-христиански на кладбище вашего родного городка Эннебона, если я правильно расшифровал.

У графа Прованского не должно быть никаких сомнений в вашей гибели.

Жиль не мог не вздохнуть, думая, как огорчатся те, кого он любил: его крестный отец, старый приходской священник, Розеина и Катель, преданная служанка аббата Талюэ. А вот Жанна-Мари Гоэло скорей утешится, чем огорчится, узнав, что ее мятежный ребенок ушел к Богу, как она и хотела когда-то… Неизвестный, заменивший его в могиле, отдыхает теперь на старом кладбище, под сенью серых камней собора Райской Божьей Матери, и старый священник молится о нем.

— Значит, теперь я никто? — спросил он, возвращая Бомарше листок, исписанный странным шифром. — Поясните мне, что это за язык?

— Это не язык, это шифр короля. Раньше им пользовался Людовик Тринадцатый, переписываясь с нашим послом в Константинополе. Существует еще один королевский шифр, его придумал для Людовика Четырнадцатого гениальный Антуан Россиньоль, но я никогда им не пользовался. Итак, мой друг, зачем эта ироническая улыбка, скоро вы станете другим человеком, но однажды, я уверен, шевалье де Турнемин вернется к нам.

— Другим человеком, но каким?!

В этот день все получалось само собой: не успели часы пробить одиннадцать, не успели хозяева и гости сесть за стол, как появился тот человек, от которого Бомарше и Турнемин ждали чуда.

Пришел Превий.

Добавили еще один столовый прибор, и Превий сел рядом с Терезой. Она принялась накладывать на его тарелку сыр, фаршированные яйца, плоские свиные сосиски, которые так любят швейцарцы. Он мило протестовал.

— Я опять растолстею, только я похудел…

— Вам это не грозит, говорят, вы страстный садовод…

— Ешь, ешь, ведь ты голоден, — угощал его Бомарше, и они заговорили о театре, об актерах…

Жиль, не знавший людей, которых они упоминали, перестал слушать. Он молча смотрел на кудесника, который должен был дать ему новое лицо. Это был знаменитый актер, знаменитый на всю Европу, Бомарше говорил о нем, что он, вроде Протея, может перевоплотиться в кого угодно, кроме разве новорожденного младенца. «Хотя, — добавлял, смеясь, „отец“ Фигаро, — я не уверен, может, и это в его силах».

Сейчас он занимался тем, что передразнивал своих товарищей по сцене: переходя от высокого голоса мадемуазель Санвиль к низкому голосу Моле, он смеялся, как Дезессарт, и ломался, как Бестрис, и каждый его номер вызывал у маленькой аудитории настоящий восторг. Но Турнемин постоянно ловил на себе внимательный взгляд актера, и у него сложилось впечатление, что импровизировал великий Превий специально для него, словно хотел убедить молодого человека, чьи глаза, спрятанные за большими очками и густыми ресницами, были ему недоступны, в многочисленных гранях своего таланта. С неменьшим вниманием смотрел Превий и на Понго, который на время обеда забыл о своей роли испанского гранда. «Наверное, он примеряет роль ирокеза на себя», — подумал Турнемин.

Обед закончился. Тереза поднялась и увела дочь, сославшись на дела. Тогда Пьер-Огюстен пригласил гостей в свой кабинет и велел старому Полю принести туда кофе.

Верный слуга, выполнив его приказание, тщательно закрыл двойную дверь и уселся возле нее на стуле, охраняя тайны своего хозяина.

В кабинете царила тишина; Превий, сидя на хрупком стульчике, обитом серым велюром, с полной чашкой душистого кофе в руке, внимательно разглядывал Жиля, который, забившись в уголок дивана, спокойно пил кофе, ожидая, когда Бомарше или Превий прервут молчание. Первым заговорил Превий.

— Теперь, когда мы одни, — сказал он, — не покажете ли мне свое настоящее лицо, господин секретарь?

— Пора, — добавил Бомарше, — время подумать о серьезных вещах, мой друг.

Ничего не говоря. Жиль поставил свою чашку на угол стола, снял парик, очки и вытянулся во весь рост.

— Вот, — сказал он, широко раскрывая глаза и пристально глядя на артиста. — Что вы думаете из меня сделать, господин Превий?

Тот ответил не сразу, с удивлением разглядывая высокую и мощную фигуру бывшего гвардейца.