Нас не разлучить - Лора Эллиот

— Нет, — почти беззвучно проговорила она и громче добавила: — Я ни о чем ему не рассказывала.

Глаза Даниэла были похожи на чистые горные озера, в которых отражались мерцающие огоньки свеч, стоящих на середине стола. Он внезапно замер, и его лицо словно окаменело, лишенное эмоций. Напряженное молчание, казалось, распространилось и окутало ее, не давая ей пошевельнуться. Они продолжали упрямо смотреть друг другу в глаза.

Последовали долгие секунды молчания. Казалось, будто над столом повисло грозовое облако, насыщенное электричеством. Наконец Даниэл резко протянул руку и взял стакан с вином. Памела перевела дыхание, чувствуя, как опали ее плечи, которые до этого были скованы напряжением.

— Мне кажется, что он должен об этом узнать, — грубым, осипшим голосом сказал он. — Почему бы тебе не рассказать ему.

— Не думаю, что в этом есть необходимость. — Памела изо всех сил пыталась говорить равнодушно. — Мы не интересуемся тем, что было у каждого из нас в прошлом. Важно только настоящее: здесь и сейчас.

— Какая завидная уверенность! — По его тону было ясно, что это не был комплимент. — Но скажи, неужели тебя не волнует, какой будет реакция Эрика, когда в один прекрасный день из гардероба начнут вываливаться скелеты?

— Эрик никогда не станет упрекать меня в том, что было в моей жизни до него.

Мысль о том, что к «скелетам» он причисляет их нерожденного ребенка — тайну, которую она предпочитает скрывать, — заставила ее содрогнуться. Боль и гнев подступили к горлу, мешая ей дышать.

— Значит, он редкий мужчина. Я бы не смог…

— Я бы не смог, — с горькой насмешкой повторила она. — Что ты не смог бы? Забыть? Простить? Почему тебя вдруг так сильно стало заботить прошлое? Удивляюсь, как такого, как ты…

— Что такого, как я?

— А то…

Тут ее посетила мысль, от которой ее язык онемел.

— Памела! Что? Говори же! — продолжал грубо допытываться он, но она только молча уставилась на него.

А что, если он не знает? Что, если он действительно не знает, что произошло тогда? Нет, не о том, что она была беременна. Об этом она сама сказала ему. А потом швырнула в лицо пламенную, необдуманную тираду, после которой он резко побледнел и… и ушел. Ушел и не вернулся даже тогда, когда она позвала его.

Но знает ли он о финальной трагедии? Знает ли, что случилось в ту ветреную, грозовую ночь, когда она ждала его? Она так отчаянно нуждалась в нем, что не прислушалась даже к тому, о чем пыталось предупредить ее тело…

— Памела! — Его голос ворвался в ее мысли и вытащил из ужасного прошлого в неопределенное настоящее.

— Ты знаешь? — У нее не было времени выбирать слова, и она просто сказала то, что вертелось у нее на языке. — Ты знаешь, что случилось тогда? Что случилось с ребенком?

Если бы она влепила ему пощечину, эффект был бы не более драматичным. Его точеное лицо сделалось непроницаемым и жестким, словно было высечено из мрамора, и только глаза сверкали подобно голубым огонькам и были единственным признаком жизни на его лице.

— О да, я знаю, — сказал он, и его слова как удары хлыста полоснули по ее незащищенной душе. — Я знаю все. Большой Брат взял на себя заботу тщательно осведомить меня об этом. Или, может, тебе известно что-то, чего он мог не договорить? Если так, то будь добра…

— Нет!

Она вдруг вспомнила, что они не одни в ресторане, и любая сцена между ними в один миг станет самой популярной местной сплетней и облетит жадный до сенсаций и скандалов Гринфорд.

Ей нестерпимо хотелось встать и выбежать из ресторана. Но, увы, это неизбежно станет причиной для нежелательной сцены. Даниэл бросится за ней и на виду у всего честного собрания начнет выяснять с ней отношения. Нет, этого она не допустит. Несмотря на то, что каждая клетка и каждый нерв ее существа панически требовали побега, она осталась сидеть за столиком, продолжая цепенеть и холодеть.

— Я не хочу больше говорить об этом! — отчаянно заявила она. — Ни слова больше, слышишь?

Ей не верилось, что можно ненавидеть Даниэла больше, чем ненавидела она в эту минуту. Ей не верилось, что ее чувства могут настолько обостриться и накалиться. Но это произошло, и на это была своя причина: совершенно новая и шокирующая.

Она ненавидела его за то, что, зная о случившемся с ней, не пришел на помощь. Она ненавидела его за равнодушие и беззаботность, с которой он только что заявил, что ему известно все, а также за то, что в его голосе не было ни тени сочувствия или раскаяния.

Но больше всего она ненавидела его за то, что своим признанием он лишил ее последней зыбкой надежды и позволил провалиться в бездонный колодец отчаяния, из которого она вряд ли когда-либо выберется.

Только теперь, когда все окончательно рухнуло, она осознала, как ее глупое, слабое, обманутое сердце пыталось уцепиться за последнюю слепую надежду: а может, он не знает всей правды? Эта безнадежная иллюзия все еще теплилась глубоко в ее сердце. Пусть он отвернулся от нее, когда она была беременна, но, может, он просто не знал всего?

Может, он пришел бы к ней после того, как узнал? Может, его совесть подтолкнула бы его проявить хоть немного чуткости и сострадания? Пришел бы он, чтобы утешить ее, даже если было слишком поздно? Теперь она никогда не узнает об этом, потому что ее последняя надежда умерла, а вместе с ней умерло и ее сердце.

— Значит, ты не хочешь говорить об этом? — Даниэл бешено сверкнул глазами. — А что, если я хочу?

Памеле пришлось мобилизовать все свои силы, чтобы отразить нападение.

— Ты пригласил меня на ужин, и поэтому я здесь. Если ты не хочешь, чтобы я ушла, оставь эту тему там, где ей положено быть. В прошлом. И больше ни слова об этом.

— А тебе легко это сделать? Легко отбросить, оставить в прошлом и забыть?

— Я не сказала, что легко, и поэтому хочу, чтобы ты был добр и заткнулся. — Памела чувствовала, что борется за жизнь, и поэтому слов не выбирала. — Или ты заткнешься, или через несколько секунд я уйду.

— Но…

— Я не шучу.

Чтобы доказать это, она отодвинула стул и приготовилась встать.

Даниэл некоторое время молчал. Его голубые глаза, потемневшие как небо перед грозой, смотрели на нее с той же жестокостью и упрямством. Потом он вздохнул и пожал плечами.

— Хорошо, — плоско проговорил он, видя, что она застыла на краю стула, готовая в любой момент вскочить. — Можешь расслабиться. Сегодня вечером играем по твоим правилам. Я хочу, чтобы ты осталась.

По крайней мере, он согласился уступить ей. Чего еще ей нужно от него? Она придвинула стул к столику и уселась поудобнее, позволив себе немного расслабиться и в то же время не сводя с него настороженного взгляда.

Его глаза были мертвы, на лице — ни одной эмоции. Все чувства и мысли снова попрятались за неподвижной маской.