Обратная сторона - Ольга Иженякова

Одна пара, вторая, третья, четвертая, пятая… К осени у них появятся утята и, возможно, также будут испуганно вылетать и кружить над этим же самым теплоходом.

По обрывистым берегам реки много стрижиных нор. Чуть поодаль семейство аистов лениво поглядывает в нашу сторону.

На берегу привычная суета. У встречающих на глазах слезы. Меня встречают друзья, они пришли с букетом васильков.

Я почему-то тоже плачу. Путаясь в полах длинной юбки, иду по палубе.

Ветер быстро начинает раскачивать судно, но я уже сошла на берег. Сначала одна волна, следом другая пытаются меня догнать, но не успевают и громко разбиваются о речной песок. А я уже подношу к лицу влажные васильки и слышу:

— Господи, Ариночка, как мы долго тебя ждали…

Мне повезло на маленькую, но сенсацию. В день моего приезда два известных в округе рода играют свадьбу, причем со всеми обычаями. Такого теперь, увы, не увидишь, и я, не желая пропустить ничего, бегу (именно бегу!) в чум невесты — наниматься помощницей по хлопотному свадебному хозяйству.

Меня радостно привечают и тут же дают задание — мелко порезать тушу молодого бобра и натопить жира. Этим жиром потом будут мазать невесту, перед тем как она покинет отчий дом. Жир должен легко впитываться в кожу, чтобы на всю жизнь защитить молодую Коко от злых духов и бесплодия.

И я начала делать свою работу с особенным старанием.

В то время другие женщины чистили рыбу на уху и пекли лепешки. По поводу свадьбы в чуме была проведена генеральная уборка.

Коко сегодня ничего не делала. По уставу своего рода она должна была плакать, но ей плакать почему-то не хотелось, а хотелось в город на дискотеку. Она целый день наряжалась, вертелась перед зеркалом, красила брови, ресницы, губы; потом все это стирала и снова красила.

— Мама, слышь, а когда я выйду замуж, курить можно будет? — спросила неожиданно Коко у матери.

— Там уж пусть муж решает, что тебе можно, а что нельзя, — тут же ответила та. — Я тебя ему отдаю чистую, неиспорченную. Тесто месить умеешь, пока будешь стряпать лепешки, а там дети пойдут, надо будет их воспитывать, чум свой справите, стадо у вас хорошее будет. Ну поплачь, давай, поплачь, чай навсегда родной чум покидаешь.

— Да ну, мам, неохота. Размажу тушь, представляешь, какая буду страшная? Я, мам, тут вот что подумала: если Тэтамбой любит ученых женщин и захочет поговорить со мной про математику или эту… политику, что ему отвечать?

— Коко! Ну что ты говоришь такое? Если бы Тэтамбой любил ученых, он что, в городе бы их не нашел? Он целых два года учился в училище на механика и приехал оттуда холостым, значит, ему дома нравится. И потом, ты ведь у нас умная, вон сколько всего знаешь про разные лифчики, духи, помады: номера, размеры! Поди, сыщи, такую, как ты! Да ни в жизнь! Фу ты, забыла! Совсем забыла! Надо же багульник размять, шаман-то чем вас окуривать будет? Ну все, я пошла, а ты поплачь, поплачь, чтобы потом в жизни плакать не пришлось.

Тут в чум вошел хозяин. Увидев дочь, стоящую у зеркала, направился к ней, на долю секунды замер, остановился как бы оценивая, насколько она хороша, а потом взял за рукав, повернул ее к себе и спросил:

— Скажи, Коко, только правду, чтобы я все знал с самого начала: у тебя были мужчины?

— Папа, что ты говоришь?..

Дочь удивленно подняла склеенные тушью ресницы, и старик решил повторить вопрос:

— Ты спала с каким-нибудь мужчиной, как мы спим с твоей мамкой?

— Нет.

Старик удовлетворенно закряхтел и сделал вывод:

— О-о-о, теперь Тэтамбой хорошо нам будет должен. Каждый год гостинцы будет носить, ведь нетронутую берет. Молодец, Коко!

Солнце потихоньку начинало садиться, на небе стал вырисовываться ярко-малиновый закат. Олени в стаде принялись ложиться, прилегли и собаки, а чум чем-то напоминал встревоженный муравейник. Несмотря на то, что кругом было светло, хозяева зажгли керосиновые лампы. Младший брат Коко включил магнитофон с песнями Рики Мартина, за что тут же от сестры получил подзатыльник, но магнитофон не выключил, а убежал вместе с ним в стадо.

И только когда суматоха немного улеглась, хозяева обратили на меня внимание.

— А-а, журналистка, — улыбнулся отец невесты, — снова к нам приехала в тайгу. Почему такая бледная, что случилось? Болеешь? Ты, говорят, все стойбища в округе знаешь? Ну, и какое лучше? Где белых оленей больше? Где волков меньше, а больше ягеля, а?

Я стояла немного смущенная, не зная, что ответить. Признаться, я никогда не задавалась подобными вопросами.

Хозяин внимательно осмотрел меня с головы до ног, улыбнулся.

— Айда за мной, счас лечить тебя будем.

Выйдя из чума, он сказал:

— Эх ты, ученая! А в позапрошлом году щеки-то у тебя были розовее нонешнего и тела больше было на тебе. А теперь кожа да кости. А глаза-то как горят! Как горят! Также все ночами пишешь? Что врачи-то говорят? — Вдруг хозяин резко осекся, посмотрел виновато под ноги, потом, немного погодя, погладил меня по плечам и добавил: — А ты их не слушай. Врет нынче медицина — хоть за деньги, хоть так, а все равно врет. Эти их передовые технологии, мать их за ногу! До сих пор не изобрели хорошего лекарства от описторхоза. Придешь в больницу, а там лечат тебя как и двадцать лет назад. Единственное, что изменилось, — шприцы пластиковые сделали, а все остальное или как было, или еще хуже стало. — Увидев сына в стаде, хозяин прикрикнул: — Шурка, а ну Чирка сюда, мигом!

Чирок — самый резвый молодой олененок в стаде. Шурка побежал за ним, поймал и за уши приволок упрямца к отцу.

— Так-так-так, — начал командовать хозяин, обращаясь к сыну, — беги к чуму и найди стакашек какой, да смотри, чтобы чистый был, и побыстрей. Одна нога тут, другая там. А то музыку твою сломаю, как в прошлый раз. — При этих словах хозяин показал рукой на магнитофон.

Сын быстро вернулся с пластиковым стаканом и протянул его отцу.

— На хрена он мне-то? Сам держи, а заодно Чирка сзади придерживай, — сказал сердито хозяин, нащупывая правой рукой на шее олененка вену.

Я стояла как вкопанная. Хозяин же достал из потайного кармана карандаш с врезанным в него лезвием, потер лезвие о рукав и осторожно надрезал Чирку вену.

Темно-красная кровь брызнула на меня, но хозяин в таких делах был мастером, он прижал пальцем вену, затем легонечко отпустил и подставил стакан. Маленький ручеек крови тут же направился в пластиковую посудину. Когда кровь набежала до краев, хозяин снова прижал пальцем вену, достал с кармана кусок не то глины, не то мела и аккуратно замазал место пореза.

— Ну теперь пущай, — обратился он к сыну.

Шурка Чирка отпустил, и тот со всех ног умчался в стадо.

Минуты через полторы произошло то, что я, наверное, не забуду никогда. Стакан с кровью был протянут мне со словами: «Пей».