Три желания - Лиана Мориарти

Водитель оглянулся и прибавил скорости.

– Если бы моя жена мне изменила, я бы ее убил, – воодушевленно проговорил он.

– Правда? – спросила Кэт.

– Своими бы руками задушил!

– Понятно…

– Но с мужчинами – другое дело, – продолжил он. – Биология у нас не такая.

– Хватит! – Кэт вцепилась в ручку двери. – Остановите машину. Меня тошнит от вас обоих!

– Что, простите?

– Остановитесь! – завопила она, открыла дверь и увидела, как под машиной бежит земля.

Дэн перегнулся через нее, очень больно вцепившись в ее предплечье, а водителю скомандовал:

– Съезжайте на обочину!

Тот послушно вывернул руль и нажал на тормоза; вслед послышались разъяренные гудки.

– Больно!

Дэн ослабил хватку и сказал:

– Делай что хочешь. Я сдаюсь.

Кэт выбралась из машины. Дэн сидел и смотрел прямо перед собой, сложив руки, а водитель осторожно наблюдал за ним в зеркало заднего вида. Она тихо закрыла за собой дверь.

И тут же подумала, не сходит ли она с ума.

Ей казалось, что решение зависит только от нее. Всего один шажок через невидимую черту – и все, она на стороне ненормальных. Она могла бы лечь на землю в самом центре Сиднея и начать визжать и лягаться, мотая головой из стороны в сторону, как Мэдди, когда капризничает. В конце концов кто-нибудь вызовет «скорую», в нее воткнут иглу, и она погрузится в тяжелый сон без сновидений.

Такси тронулось с обочины так неторопливо и важно, что Кэт сразу поняла, как по-детски она повела себя.

Точно так же она когда-то дралась с сестрами. Волна ненависти должна была потащить ее за собой, поднять высоко-высоко и держать там, пока она не выкинет какой-нибудь фортель. Только после этого волна выплюнет ее, оставив маленькой и глупой.

В голове зазвучал строгий голос Максин: «Если не научишься сдерживать свой норов, Катриона, то дорого заплатишь за это! Ты заплатишь! Не я!»

Без сомнения, Дэн и таксист сейчас пересмеиваются и дружно качают головой над тем, какими неадекватными становятся женщины перед менструациями. Дэн будет извиняться за то, что ее нет на вечере, напьется и даже не вспомнит о ней, пока не начнет неуверенно ковыряться ключом в замке.

Или – вполне может быть – он найдет еще какую-нибудь женщину, с которой можно переспать. Что ж, его можно понять: жена не только не понимает его, но и с ней скучно, невыносимо скучно.

Из бара прямо к ее ногам тек оживленный поток хмельного рождественского шума.

– Паспорт есть, дорогуша? – спросил вышибала, который, казалось, еле держал на весу свой мощный торс и вот-вот мог свалиться, не выдержав веса своих мускулов.

– Мне так же нужен паспорт, как тебе – стероиды, – ответила она и гордо прошествовала в бар.

Мужчины… Да зачем они вообще нужны?

Умело работая локтями, она протиснулась к стойке и спросила бутылку шампанского.

– Сколько бокалов? – переспросила девушка.

Под взглядом ее круглых невинных глаз Кэт почувствовала себя общипанной старой вороной.

– Один, – бросила она. – Только один бокал.

Зажав под мышкой ведерко для льда и бутылку, она выбралась из бара на улицу. Вышибала даже не попытался ее остановить. Он был занят – проверял паспорта у хихикающих гостей лет тридцати с лишним.

Она пошла по Джордж-стрит в сторону набережной.

– С Рождеством! – Пьяные офисные труженики в дурацких бело-красных колпаках затанцевали вокруг нее.

Она шла дальше.

Почему все вокруг так по-идиотски счастливы?

Она миновала Оперу и дошла до самого Ботанического сада. Задрав повыше дизайнерскую юбку, за которую было заплачено двести долларов, она села на землю, скрестив ноги и опершись спиной о дерево. Наполняя бокал, она залила шампанским всю руку и юбку. «Ну, с Рождеством!»

По воде скользили расцвеченные огнями лодки, из которых доносились музыка, пение и крики слишком бурно веселившихся людей.

Если она сейчас выпьет всю эту бутылку, завтра у нее будет раскалываться голова и ей придется нелегко на консультации, которая намечена на утро. Хотя разговор с Энни вряд ли чем-то поможет. Завтра каждый будет рассказывать о своем детстве. На дом – при этих словах пухлые пальчики Энни нарисовали в воздухе большие кавычки – им было задано вспомнить, как их родители разрешали конфликты. «Мы рассмотрим модели, принятые в ваших семьях!» – с энтузиазмом воскликнула психолог.

Кэт очень хотелось рассказать знаменитую историю об одном вечере в семействе Кеттл, который случился в 1976 году. В скучно-счастливом детстве Дэна, скорее всего, не было ничего похожего. Она легко выиграет конкурс на самое психологически тяжелое детство.

Кэт, Джемма и Лин были одеты в одинаковые куртки с капюшонами и коричневые вельветовые штанишки. Вся улица пришла к ним во двор на вечер крекеров. Гремел фейерверк, и в его розоватом свете все лица казались какими-то таинственными. Дети жгли бенгальские огни, сыпавшие холодные серебристо-белые искры. Отец, лихо зажав сигарету в углу рта, без устали смешил всех мужчин, хохотавших громко, от души. Мать, в коротком зеленом платье с золотыми пуговицами, разносила тарелки с закуской – чернослив, обернутый беконом и заколотый зубочисткой. Тогда у нее еще были длинные волосы, золотисто-каштановый поток которых останавливался ровной прямой линией ниже попы.

И вот настало время для настоящего фейерверка. Сжимая в руке бутылку с пивом, отец театрально вышел на середину двора, поддернул брюки, опустился на корточки и проделал какие-то хитрые манипуляции с зажигалкой.

– Сейчас как жахнет! – обратился он к дочерям.

Через несколько секунд грохнуло, и воздух окрасился разноцветными взрывами.

– О-о-о! – вопили все с каждым новым взрывом. – А-а-а!

Казалось, будто их отец сам создавал фейерверки. Это было чудесно. Кэт точно знала, что лучше вечера в ее жизни еще не было. Поэтому не было ничего необычного в том, что мама постаралась его испортить, и ей это прекрасно удалось.

– Пусть теперь кто-нибудь другой попробует, Фрэнк, – повторяла она, и Кэт еле выносила ее твердый, властный голос, который становился все жестче и жестче.

Может, мать просто ревновала отца к тому, что он веселит всех, находится в центре внимания, а она мечется между гостями, разливая им чай.

– Да быстрее же, быстрее, Фрэнк!

Он, широко улыбаясь, стоял в самом центре двора, выставив подбородок, и нарочито медленно тянул свое пиво: «Расслабься, Макс, дорогая…»

Тут-то все и случилось.

Отец зажег римскую свечу, все еще стоя на коленях и беспечно склонясь над ней.