Искушение ночи - Лидия Джойс

– А что там строят? – с невольным интересом спросила Виктория.

– Гостиную, библиотеку и кабинет. Помещения такие же, как в хозяйственном крыле по другую сторону, кроме гостиной, где будут французские окна, выходящие на террасу.

Французские окна – еще одно доказательство, что дом рассчитан не только на него. Лицо у Рейберна оставалось непроницаемое, но Виктория заметила промелькнувшую на нем боль, прежде чем Рейберн отвернулся. Она тоже ощутила боль, но подавила ее.

– Этот дом очень важен для вас, не так ли? – мягко спросила Виктория. – Архитектор спроектировал его также для тех, кто будет жить вместе с вами, да? – Она говорила медленно, словно обдумывая каждое слово. – Это важно, ведь вы вложили в него все свои чаяния и мечты, хотя и не поняли этого, пока не стало слишком поздно.

– И что же? – с вызовом спросил Рейберн.

– И мне он нравится, – робея, произнесла Виктория.

Он повернулся к ней, на лице его отразилось удивление, а губы тронула почти ласковая улыбка, несвойственная ему. Изменчивые ореховые глаза утратили ироничный блеск и засияли теплом.

– Приятно слышать это от вас, – произнес он, и сам удивился этому признанию, как и она, услышав его. Но он опомнился первым, и искренняя теплая улыбка уступила место дьявольской усмешке. Он привлек Викторию к себе, взяв за руку.

Румянец окрасил ее щеки, она почувствовала страх перед соблазном. Но в его глазах все еще оставалось тепло, которое не было только чувственным, и она лишилась дара речи, но тут же пришла в себя и вырвала руку.

– Ваша светлость, я сказала это не для того, чтобы сделать вам приятное. А потому, что это правда. – Она повернулась и пошла обратно по длинному коридору.

Рейберн поравнялся с ней у начала лестницы. Схватил ее за локоть, и она повернулась к нему лицом.

Рейберн остановил на ней тяжелый испытующий взгляд.

– Теперь я начинаю понимать, – пробормотал он почти шепотом. Он отвел прядь волос с ее лица, и она вздрогнула.

– Пустите меня.

– Все в свое время, – сказал он, но тут же отпустил ее.

Они спускались по лестнице бок о бок, и он как ни в чем не бывало снова завел разговор о новшествах. Рейберн с такой легкостью перешел на свой обычный небрежный тон, что Виктория растерялась.

В основании лестницы он остановился и посмотрел на нее. Судя по ироническому изгибу губ, он говорил одно, а думал совсем другое. Виктория задержалась на последней ступеньке, ответив ему таким же взглядом.

– Миледи, мне нужно поговорить с Хартером. Встретимся в карете.

Он отпустил ее.

Виктория смотрела ему вслед. Он думал, она пойдет к карете и станет его ждать. Как бы не так! Виктория прошла по комнате и приблизилась к двери во внешней стене. Легкий толчок – и дверь отворилась. Она оказалась в заднем саду Дауджер-Хауса.

Точнее, там, где когда-то был сад. А сейчас разросшиеся сорняки подползли к самой двери, и Виктория едва могла различить очертания заброшенного фонтана среди зарослей утесника. Позади была путаница веток, где росли одичавшие деревья. Стук молотков и визг пил, казалось, доносились из другого мира, потому что рабочих за углом дома видно не было.

Подобрав юбки, Виктория нерешительно вышла в сад. Ее алые чулки над ботинками тут же намокли от отягощенной росой травы, но Виктория не обратила на это внимания. Ветер, обремененный дождем, коснулся ее лица, и ей вдруг захотелось пробежать по этому разрушенному саду, броситься в заросли и залезть на ближайшее дерево, как это она делала в детстве.

Безумие. Она понимала, что это безумие, но позволила ему овладеть собой, смеясь и кружась по траве, не обращая внимания на сырость и на свои прекрасные юбки, охваченная радостью мгновения свободы. Прекрасные юбки Рейберна, напомнила она себе и еще шире заулыбалась. Если он хочет присматривать за ними, это его дело. Она остановилась и протянула руки к небу, глубоко вдыхая воздух, обещавший дождь. Давно она не чувствовала себя такой раскованной и счастливой.

Виктория сняла перчатки, сорвала шляпку, швырнула на землю и, запрокинув голову, поймала первые капли дождя. Пятнадцать лет она была неприступно респектабельной, и что это ей дало? Она приобрела некоторую власть – привести в порядок управление графством, вершить и разрушать карьеру светских людей, внося иногда изменения в список лиц, приглашенных к обеду.

Но какой ценой достигалось это влияние? Следить за каждым своим словом, за каждой улыбкой, держаться в тени, прятаться от нежелательных поклонников за отвратительными платьями, – нежелательными не потому, что она стала бесполой, но потому, что она не смела принимать даже ухаживания. Знать, что ты погибшая женщина и что любое слово, сказанное шепотом, может погрузить тебя в бесчестье...

Она сжала юбки в кулаках, и мягкий шелк нежного цвета собрался в комки – то был первый такой шелк, который она надела с тех пор, как жизнь ее чуть не пошла прахом из-за какой-то комедии. Назвать это трагедией она не могла – для трагедии не хватало благородства. Она почувствовала, как натянулась ткань, и медлила, не зная, хочется ли ей погрузиться в ее чувственность или разорвать ее собственными руками. И она опустила юбку. Еще шесть дней будет важно, что на ней надето. Еще шесть дней ни для кого не будет иметь значения, что она делает – разве что для Рей-берна.

– Леди Виктория.

Его голос прервал размышления Виктории. Казалось, он на расстоянии прочел ее мысли. Виктория повернулась к нему и почувствовала, что краснеет, смущенная и огорченная тем, что ее застали, когда она ходит босиком по траве, – столь интимный момент не был предназначен для посторонних глаз.

На лице Рейберна не было осуждения. Оно выражало желание, удовольствие и что-то похожее на грусть или зависть.

– Я решила посмотреть, как вы приводите в порядок сад, – сказала она в свое оправдание.

Рейберн кивнул, не в знак того, что принимает это объяснение, а что услышал его, и жестом велел ей подойти. Она подобрала шляпку и подчинилась. Она впервые увидела его при дневном свете и решила рассмотреть, пока просовывала руку под его локоть и входила в дверь. Он казался старше, чем в полутемных комнатах Дауджер-Хауса и еще более темных комнатах Рейберн-Корта. У рта залегли глубокие складки, кожа на носу была загрубевшей. Поскольку он избегал солнца, Виктория полагала, что лицо у него гладкое и бледное, но оно оказалось обветренным, словно у пастуха. Как ни странно, это увеличивало его своеобразную привлекательность, подчеркивало контраст между ним и светскими джентльменами, с которыми она привыкла общаться. Конечно, ни у одного светского джентльмена не могло быть таких сильных рук, такой уверенной походки, как у него. Но при этом сама она не казалась себе ни маленькой, ни слабой, напротив – полной энергии, словно его жизненные силы бросали ей вызов и вдохновляли. Это открытие должно было бы встревожить ее, иона знала, что так и будет, когда она обдумает его позже. Но сейчас она шла в ауре покоя и хотела продлить эти минуты.