Прекрасное чудовище - Нева Олтедж

Манкузо — в то время Дон Коза Ностра — уже утратил контроль над большей частью восточной части острова. Территорией от Катании до Рагузы управляли банды. Мне потребовалось два года, чтобы исправить эту ситуацию и взять территорию под контроль. После того, как Калоджеро вступил в свою роль в Семье, я согласился на его владычество над западной Сицилией, но восточное побережье находится под моим правлением.

— Калоджеро теряет деньги, используя круизные лайнеры и пассажирские паромы для перевозки своей продукции. Ему нужен доступ к основным грузовым маршрутам, а все они проходят через порт Катании. Я не думаю, что он откажется от этого, Рафф.

— Не мои проблемы. Я не хочу, чтобы его наркотики были в моем порту. Я хватаю куртку со спинки дивана и встаю. — Я иду спать.–

— А где это будет, позвольте спросить? Поскольку, судя по всему, ты отдал свою спальню нашему заложнику.

— Гостевая комната.–

— Почему бы вместо этого не переместить ее туда?–

Я встречаюсь взглядом с братом. — Потому что с этого момента она будет спать только в моей кровати.

Глава 5

Ветхая таверна, где Калоджеро обычно проводит дни, расположена на тупиковой улице в старой части Палермо. За исключением разрушительного воздействия времени и безжалостного средиземноморского солнца, это место ни капельки не изменилось за все годы. Засранная дыра, которую я помню из своей юности, до сих пор выглядит как дыра, с внешней поверхности которой отслаивается краска.

Когда я открываю шаткую дверь и вхожу в мрачный интерьер, меня поражает запах несвежего алкоголя и прогорклый запах сигарного дыма. Вдобавок к этому через открытую заднюю дверь доносится и тяжело висит в воздухе безошибочный запах рыбы с соседнего рынка. Каждое место в этом гнилом месте пустует. Единственный посетитель заведения сидит за небольшим садовым столиком, установленным во внутреннем дворике. Ему чуть больше семидесяти, он склонился над разложенной газетой и пьет кофе. Позади него, прислонившись спиной к стене, но всего в нескольких футах от него, стоят двое вооруженных мужчин. Их глаза следят за мной, пока я пересекаю пустую таверну и направляюсь к лидеру сицилийской мафии.

— Какое дело привело тебя сюда, Рафаэль? Калоджеро подносит чашку кофе ко рту; его глаза никогда не отрываются от газеты.

Я сажусь за стол и провожу его. Он может вести себя могущественно и очень важно перед своими людьми, но мы оба знаем, что единственная причина, по которой он сейчас находится на этой руководящей должности, заключается в том, что Семья была в полном беспорядке после того, как я убил предыдущий дон.

— Думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос.

Мой крестный отец наконец поднимает глаза, но его взгляд задерживается на моем лице лишь на кратчайшее мгновение, прежде чем он ускользает. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я качаю головой. Вид этого человека вызывает ненависть во всех клеточках моего существа.

В Италии крестный родитель максимально приближен к семейным отношениям. Некоторые люди даже считают эту связь сильнее, чем настоящие кровные узы. Когда я был ребенком, этот человек был моим примером для подражания. После того, как моего отца убили, Калоджеро занял его место. Он взял под свою защиту мою мать, брата и меня. Когда мама и Калоджеро встретились, я никогда не возражал ни одному из них. Я верил, что мой крестный отец был хорошим человеком. Но правда в том, что он был трусом. Возможно, сейчас он и дон, но он все тот же старый цыпленок, который ничего не сделал, когда его предшественник объявил мою мать предательницей и казнил ее.

— В следующий раз, когда я поймаю одного из ваших людей в Катании, пытающегося подкупить портовых рабочих, я отрежу ему язык, и вы обнаружите его труп, брошенный у вашей входной двери. Я хлопаю рукой по столу, от чего чашка кофе и стакан с водой дребезжат. — Не шути со мной, кампари. Или у тебя может быть перерезано горло, как у Манкузо.

— Ты позоришь свою кровь и Семью, Рафаэль—, — говорит он сквозь зубы. Его взгляд падает на мою левую руку. — Присягаем на верность нашим врагам. Если бы у тебя была хоть капля порядочности, ты бы давно удалил их след.

Я наклоняюсь вперед, попадая ему в лицо. — Возможно, для вас это станет неожиданностью, но некоторые люди сами делают свой выбор.

Губы Калоджеро кривятся в усмешке. — У тебя есть немного нервов. Заходишь сюда так, как будто это место принадлежит тебе, и угрожаешь мне. Одно мое слово, и ты никогда не покинешь это место живым. А через неделю кто-нибудь найдет твою никчемную шкуру, выброшенную на берег. Он наклоняет голову в сторону телохранителей, стоящих у него за спиной, которые тут же лезут в куртки в поисках оружия.

— Действительно? — Я поднимаю руку, щелкая пальцами.

Свистящий звук пронзает воздух. Двое телохранителей с громким стуком упали на землю.

Еще одна пуля попадает в чашку моего дяди на столе и разлетается на мельчайшие осколки, кофе брызжет на его потрясенное лицо и намокает газету.

— Слова — единственное, в чем ты когда-либо был хорош. Я встаю и поправляю куртку. — Держите своих людей подальше от моей территории. Это мое последнее предупреждение.

Я чувствую взгляд Калоджеро на своей спине, когда иду через мрачную таверну и выхожу на улицу. Мужчины с ящиками, полными рыбы или овощей под мышками, спешат по мощеной дороге, либо ничего не зная о том, что произошло всего несколько минут назад, либо, что более вероятно, даже не обращая на это внимания. Я никогда не пойму, почему мой крестный постоянно посещает эту свалку. Вероятно, потому, что именно здесь дон Манкузо вел свой бизнес, а Калоджеро всегда был человеком традиций.

Взглянув на окно второго этажа напротив, где удерживает позицию еще один из моих людей, я киваю ему и направляюсь на следующую улицу, к уличному рынку. Туда, где я припарковал машину, идет окольный путь, но я чувствую ностальгию.

Когда я был маленьким, отец часто брал меня с собой в Палермо. Будучи солдатом Манкузо, он регулярно отчитывался перед доном, и я часами бегал по рынку, играя и часто воруя фрукты тут и там, пока папа отсиживался в той таверне. Я часто сунул инжир в карман, когда продавец не обращал на это внимания. Оранжевый, если моя толстовка была достаточно мешковатой, чтобы ее скрыть. Гроздь белого винограда, которую я затем собрал и съел, прогуливаясь между прилавками.