Танцы. До. Упаду - Иоанна Фабицкая

Яде уже было ясно, что он отказал ей в праве на существование, в его понятийный аппарат она не вмещалась, но ее вдруг обуял дух борьбы. Нельзя же так: бесчеловечно и бездушно. Ведь она не предмет и имеет право на чудачества. Если уж позориться, то на своих условиях.

— А сейчас… — решительно произнесла она, глядя парню в глаза. — А сейчас будет еще кошмарней… я станцую.

— Ооо… — оживилась дама-хореограф.

Уже окончательно сорвавшись с тормозов, Ядя исполнила зажигательный танец, напевая во весь голос «It Will Be» Натали Коул. Интуитивно она чувствовала, что ее внутренний GPS-навигатор отказал, но в этой песне было столько энергии, что всякая связь с реальностью утратилась. Ядя ощутила себя такой легкой, что ей не составило никакого труда выделывать сложные коленца. В рот забились волосы с остатками рыжей краски на концах — в момент танцевального экстаза слетела резинка, — но это не мешало ей широко улыбаться. Но, к сожалению, члены комиссии не разделяли ее энтузиазма. Все сидели мрачные, как будто их обухом огрели.

«Черт, похоже, я хватила через край», — подумала она.

Продолжения этой позорной сцены не предполагалось, поэтому Ядя быстро собрала свое барахло и на прощание сделала идиотский книксен. Уверенная в провале, она припустила из зала, как горнолыжник после бутерброда с бананом[16].

— Офигеть можно! — Парень в берете закурил. — Да она просто полный отпад!

— И именно поэтому мы должны ее взять, — заключил очкарик и выбежал из зала.

Он настиг Ядю в последний момент, всунув ногу между закрывающимися дверцами лифта.

— Я — режиссер, и вы должны быть в нашей программе. Вы такая… непредсказуемая.

Ядя смотрела в его лихорадочно горящие глаза и раздумывала, кто из них двоих больше тронутый. Этот мужчина радовался, как патологоанатом, перед которым на столе лежит еще тепленький покойник. От нее требовалось быстро принять решение: согласна ли она на публичную демонстрацию изощренного вскрытия своего трупа. Всего лишь сказать телезрителям: «Пожалуйста, вот моя печенка, вот пищевод, берите и ешьте».

— Ни за что, никто не будет копаться в моих внутренностях. Плевать я на вас хотела!

Очкарик оторопел. Ни один нормальный человек не откажется от такого предложения, люди готовы насмерть расшибиться, лишь бы засветиться на телеэкране. Нет, эта баба точно не в своем уме… Но он именно в таких сумасшедших и нуждался. Неужели его художественный замысел сейчас рассыплется? Неужели она ускользнет?

По дороге из школы Густав зашел в павильон, где торговали украинцы.

— Что ты хочешь мальчик, а? — с певучим акцентом поинтересовался продавец.

Сосед попросил его купить косточковыталкиватель — маленький удобный инструмент для ускорения работы. Вот уже неделю они возились с вареньем. У Эди был небольшой участок под Варшавой. Благодаря стараниям отставного полицейского урожай в этом году удался. В перерывах между формированием Готиных мускулов Эдя и Готя, склонившись над ведрами с вишней, предавались однообразному занятию — удаляли из ягод косточки.

Довольно быстро выяснилось, что им обоим это нравится гораздо больше, чем интенсивные физические тренировки. Медлительный темперамент Готи никак не соответствовал технике боксерского боя: прямым и боковым ударам, внезапным ныркам и выпадам. Да и Эдя, вызвавшись тренировать мальчика, явно переоценил свои силы. В его возрасте и гипертония не давала спуску, и сердце пошаливало. Порой оно пускалось столь безудержным галопом, что Эдя, старый коммунист, звал священника. Он не мог заставить себя позвонить в «скорую». При мысли о том, что остаток сил придется потратить на словесную перепалку с диспетчерской, у него опускались усы. Маниакальная робость — кошмар, мешавший Эде продвигаться по службе, — даже сейчас, на пенсии, не позволяла ему бороться за свои права. Робость, робость… Из-за этой робости он и любил несчастливо, без взаимности, и друзей не заводил. Но теперь стало намного легче, потому что вечера он проводил с Готей. Ребенок, конечно, странный, и порой он порядком доводил Эдю, но ведь это ее ребенок. Ее.

А Густав уже не представлял своей жизни без ежедневных визитов к старику. Он полюбил Эдю за то, что тот не слишком много говорил и почти ничего не требовал. Ему нравилось наблюдать, как старый чудак мастерит из спичек затейливые вещицы, но еще больше нравилось участвовать в подготовке фруктов для вкусных домашних заготовок (об этом он прежде только читал в книге «Мы все из Бюллербю»[17]). Правда, после возни с вишней руки становились кроваво-красные, но, по крайней мере, ему не приходилось скучать у себя наверху. Его мама почти все время спала. Когда он уходил утром в школу и когда возвращался, его встречала жуткая тишина, настолько жуткая, что сердце замирало. Он боялся этой тишины, потому что мама всегда спала, когда бывала несчастна. А когда Ядя бывала несчастна, мир переставал быть безопасным.