Бог пятничного вечера - Чарльз Мартин

– Кто-то незаконно добыл копию записей камер слежения с тобой в тюрьме. На ней ты бегаешь сорокаметровку в темноте. Все они засекают время в четыре с половиной секунды. Парочка – четыре и четыре. – Я ничего не сказал. Он откинулся на стуле. – И потом, есть еще одна штука, которая заставляет всех пускать слюни. Это видео, где ты перебрасываешься мячом с охранником и делаешь бросок ярдов на пятьдесят через какое-то окно во двор для прогулок. Группа экспертов изучила его и сказала, что, возможно, есть еще только один игрок в лиге, который мог бы сделать такой бросок. Может, их и за все время только с полдюжины и наберется. Они взяли интервью у того охранника. Пейдж… Сейдж…

– Гейдж.

– Точно. Он рассказал, что вы вдвоем бросали каждое утро. Сказал, что он вставлял бумажные стаканчики в ограду на расстоянии сорока ярдов, и ты попадал в десять из десяти. – Вуд сложил руки. – Ты правда думаешь вернуться в игру?

Я попытался остановить его, пока он совсем не разошелся.

– Вуд, мне тридцать три. Я – преступник, отсидевший срок за изнасилование, которому нельзя подходить ближе чем на пятьдесят футов к детям, школам, детским учреждениям, торговым центрам или кинотеатрам. У меня есть приблизительно восемнадцать часов, чтобы зарегистрироваться по месту проживания, прежде чем Большой Брат явится меня искать. – Я покачал головой. – У меня в голове сейчас только одно, и это не футбол.

Мы пили коктейли в молчании. Прошла пара минут. Вуд не поднимал глаз. Допив, высосал остатки. Тон сменился.

– Мэтью, мы знаем друг друга давно, верно?

Я кивнул.

– Вместе пережили многое.

Еще кивок.

– Ты был там долго.

Я ждал.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

– Ты имеешь в виду, что, быть может, двенадцать лет смягчили меня, привели в чувство, и я, наконец, захочу признаться в чем-то, что горячо отрицал двенадцать лет назад?

На этот раз кивнул он.

Я понимал, что ему надо было это сделать. И еще знал, что хочу подавить это в зародыше.

– Нет.

– Но ты по-прежнему не можешь этого доказать, так?

– Мы это уже проходили.

– А как насчет той пленки, что у них была?

– До сих пор не могу этого объяснить.

– Семь разных камер показывают, как ты выходишь из фитнес-центра с ней, а потом, шатаясь, как пьяный матрос, выходишь из лифта и вваливаешься к ней в номер.

– Я видел видео.

– А как насчет другого видео? Того, которое нашли в номере?

Я не ответил.

– Это же видеозапись. Дымящийся пистолет.

– Это не я. Я этого не делал.

Он откинулся на спинку стула.

– Даже твоя жена признала, что человек на записи похож на тебя. – Вуд наклонился: – Ты помнишь, что она сказала, когда они заставили ее смотреть это перед присяжными?

Я помнил.

– Да.

– Это по-прежнему твое слово против ее и… послушай, тебя долго не было, ты не знаешь. Ее слово сейчас куда более весомо, чем твое. Возможно, весомее, чем твое когда-либо было.

– Значит, ты хочешь, чтобы я сказал, что сделал это, только бы они от меня отвязались и чтобы все это закончилось?

– Признание дало бы тебе больше шансов на отборе, чем упорное отрицание вины.

– Я не хочу никаких отборов.

– Объяснишь ДНК?

– Не могу.

Вуд помолчал.

– Старик, серьезно. Все те видео, две других свидетельницы…

Я поправил его:

– Две азиатские проститутки, которые не говорили по-английски. Они говорили с жюри только через переводчика, и все вопросы были наводящими.

Вуд прервал меня:

– Они обе указали на тебя, когда судья спросил, рядом с кем они проснулись в номере отеля.

– Потому что так оно и было, – сказал я.

– Ты этого не отрицаешь.

– Разумеется, нет. Они были там, когда я проснулся. Я был удивлен не меньше, чем они, но это не значит, что я сделал то, что они сказали.

Он продолжал:

– Одной из них даже не было шестнадцати, а другой едва исполнилось семнадцать. – Он изобразил пальцами кавычки: – «Несовершеннолетние проститутки все равно несовершеннолетние».

– Вуд…

– А как насчет того, – он показал на динамик над нами, – что она сидела там и излагала все как по писаному? Откуда она взяла подробности? Она знала такое, что могла знать только Одри. И у нее не было причины лгать. Я не…

– Вуд, суд закончился двенадцать лет назад. Ты хочешь заново открыть дело?

Он ткнул пальцем в сторону трассы.

– Суд в зале суда закончился, но суд общественного мнения заходит на новый виток. – Он покачал головой. Я дал ему закончить. – Ты понимаешь, что в словаре Уэбстера под определением «виновен все всяких сомнений» стоит твоя фотография?

– Знаю.

Вуд продолжал, но стал уже сгущать краски:

– Посмотри слово «извращенец», и найдешь там ту же фотографию.

Я нахмурился.

– И ты ничего не имеешь против?

– Я не сказал, что ничего не имею против. Сказал просто, что понимаю свое положение.

Во время суда последним гвоздем в крышку моего гроба стала не лучшего качества видеозапись, которая хотя и держалась в строгой секретности, каким-то образом просочилась в прессу и получила название «неопровержимой». Увидев ее в первый раз, Одри сказала: «Это все равно что смотреть, как умирает моя душа».

Я допил молочный коктейль. Вуд хотел было еще что-то сказать, но я опередил его:

– Какой эпизод показали в конце той записи?

Он кивнул и отвел глаза.

Я продолжал:

– Сколько снэпов мы с тобой сделали вместе?

– Что?

– Сколько раз ты вкладывал мяч мне в руки?

– Включая тренировки?

– Да.

– Тысячи.

– А из них сколько довели до цели?

Он на секунду задумался.

– Больше половины, это уж точно.

– А почему мы это делали?

– Потому что ты мог угадывать тактику защиты лучше, чем кто-то другой, и видел то, чего никто не видел.

– Даже если это так, у меня должна была быть причина, так что же это была за причина?

– Обмануть противника.

Я наклонился над столом.

– Существует разница между тем, что ты видишь, и тем, что есть.