Мой вызов. Осколки нас - Ронни Траумер

Спускаюсь с балкона и поднимаю глаза наверх, выдыхая с облегчением, отметив, что Давид стоит точно так же, а значит ничего не заметил. Пробираюсь сквозь толпу на выход, и когда до металлической двери остаются считанные шаги, меня кто-то хватает за талию и прижимает спиной к груди.

— Какая сочная, — раздаётся над ухом мужской голос, а в нос проникает запах пота и перегара.

— Убери руки! — требую, пытаясь отодрать его конечности от себя.

— Какая шустрая, поёрзай ещё, — толкается вперёд, и я осознаю, что ему нравятся мои попытки освободиться. — Глотни, — перед моим носом появляется начатая бутылка пива, а между пальцами пьяницы тлеет сигарета.

Ну всё, понимаю, что это последняя капля и меня вот-вот вырвет.

— Отпусти, урод! — кричу и глазами нахожу стоящего у стены охранника, но ему плевать, подумаешь, какая-то парочка обжимается.

«Лучше бы осталась там сидеть, в безопасности», — фыркает голос в голове.

— Ты смотри, как ломается, — мерзко ржёт мужик и одним движением разворачивает к себе. — Ладная девка, — отмечает, пройдясь своей грязной рукой по моей заднице.

Пары перегара прямо в лицо заставляют поморщиться и отвернуться, вместе с этим я ещё яростнее бьюсь, чтобы оказаться на свободе. Понимаю, что всё это происходит за пару минут, несмотря на то, что мои потуги кажутся долгими.

Внезапно наступает долгожданная свобода. Пьяного мужика резко от меня отталкивают, и когда я осознаю это, вижу, что он уже лежит на полу, а сверху над ним нависает Давид и бьёт по лицу. Он так яростно лупит лежащего, что даст фору всем бойцам на ринге.

Смотрю на это, вздрагивая при каждом ударе и закрыв рот руками, тихо рыдаю. Сколько же в нём жестокости, злобы и гнева. Сколько ненависти должно быть в тебе, чтобы вот так бить, без капли сожаления. Может, мужчина и заслужил, но… это слишком.

— Прекрати! — кричу, схватив Давида за футболку, но реакции ноль.

И, наверное, если бы не подбежавшая охрана, он бы его убил, если уже не сделал это. В ужасе смотрю на кусок мяса вместо лица лежавшего и только сильнее рыдаю.

— Пошли, сука, — рычит Давид, схватив за предплечье и волоча на улицу.

Глава 9. Убить тебя мало

Давид

Ярость охренеть какая, дыхание спёрло, сердце бьётся о рёбра, в висках пульсирует. И больше всего бесит, что не могу ей ничего сделать. Проще самому головой об стену биться, чем её тронуть. А ведь желание огромное, но хер рука поднимется.

Минута, блядь, и она исчезла. Сколько можно мне нервы трепать? Выводить из себя, играть, испытывать на прочность моё терпение?

— Мне больно, — всхлипывает, пока я тащу её к машине.

— Больно? Это тебе, сука, больно? — ору, встряхиваю её как тряпичную куклу. — Что ты творишь? Куда опять собралась? Не сбежать тебе от меня, вбей себе в голову уже, — на последней фразе тыкаю пальцем в нахмуренный лоб.

— Я и не собиралась, — отвечает, дёргается, высвободиться хочет.

— Сказано сидеть на месте, какого хера? Куда пошла? Острых ощущений захотелось? Получила? — ярость рвётся изо всех щелей.

— Дав, что за хрень? — раздаётся сбоку голос Макса. — Ты чуть не убил того мужика.

— Не убил же, — рявкаю на него. — Вернись в здание, — приказываю, но он делает шаг ко мне.

— Ты опять из-за этой шлюхи срываешься на людей, тебе это кажется нормальным? Обратно на нары захотелось? Сколько она ещё будет путать нам карты? У нас сегодня важный бой, ставки такие, что вслух не скажешь…

— Свали, по-хорошему, — цежу сквозь зубы. — Я и так на грани…

— А мне насрать! — рявкает друг. — Из-за неё мы всё проебём, — пальцем показывает на Хрустальную. — Ты забиваешь на бизнес, хотя обещал взяться всерьёз. Я год тащил всё на себе, и это, пиздец, тяжело. А ты вышел, и вместо того, чтобы работать, носишься с этой сукой…

— Вали нахрен отсюда! — ору на всю округу.

— А знаешь, пошёл ты на хуй, — отвечает ровным тоном. — Сам разбирайся, это последний раз, когда я что-то делаю, — добавляет и, развернувшись, уходит.

— Довольна? — шиплю в лицо Хрустальной.

— Никто не просил тебя срываться за мной, — бросает вместо «извини, прости, я больше не буду».

— Ты права, надо было оставить того мужика трахнуть тебя в каком-нибудь грязном углу, а потом грохнуть…

— Надо было! Иногда хочется умереть, лишь бы прекратить всё это, — кричит, слезами заливается.

— Умереть? Хорошо, — киваю, толкаю её в тачку и сам сажусь за руль.

Даю по газам и срываюсь с места, оставляя после себя клубы пыли. А выезжая на трассу, давлю педаль в пол, разгоняясь всё сильнее. Стрелка уже переваливает за сто пятьдесят, мозги отключились, ярость застит глаза.

— Что ты творишь? — кричит Хрустальная, вжимаясь в кресло.

— Выбираю лёгкий путь, — говорю, бросив короткий взгляд на неё. — Сдохнем вместе, и, может, тогда станет легче.

— Ты ненормальный, — боковым зрением отмечаю, что мотает головой.

Без неё жить не смогу, чётко это вдупляю. Но и вечно пресекать её попытки сбежать тоже так себе занятие. Как было, не будет никогда, ничего не исправить, время вспять не вернуть. Проще сдохнуть и закончить всё к хренам.

— Сбавь скорость, пожалуйста, — рыдает, но меня не пробивает. — Ты пьян, — носом шмыгает, за ручку двери хватается.

— Какого хуя ты вообще мне встретилась? — произношу скорее в пустоту, чем ей. — Вся жизнь по пизде, конкретно по твоей, — сжимаю руль до скрипа кожи. — Ненавижу тебя!

Нервы сдали, где-то на подкорке понимаю, что надо сбавить, затормозить, съехать на обочину, успокоиться, да в конце концов выпустить пар с ней. Трахнуть так, чтобы её стоны в городе были слышны. Но вместо этого, я продолжаю гнать.

— Давид, пожалуйста….

— Не называй моё имя! — рявкаю на весь салон и бью кулаком по рулю. — Ты сама этого хотела, получай…

— Ты оставишь нашего сына сиротой! — кричит, и её слова как удар по голове.

Так резко даю по тормозам, что, если бы не ремни безопасности, мы бы оба вылетели через лобовое и хер бы выжили. Тачку крутит по трассе несколько раз, в нос проникает запах сожжённой резины, и один бог знает, как мы не разбились к херам.

— Что ты сказала? — спрашиваю севшим голосом, едва дыша, когда мне удаётся остановиться.

Хрустальная медленно поворачивает бледное зарёванное лицо, глазами красными на меня хлопает, грудь судорожно поднимается и опускается.

— У нас есть сын, — едва слышно отвечает, и