Бывшие. Мой сводный грех - Tommy Glub

И его улыбка.

И три года вопросов без ответов.

— Хорошо, — говорю.

Одно слово.

Один шаг в пропасть.

Еще один.

15 глава

Его машина пахнет кожей и им.

Черный внедорожник. Тонированные стекла. Музыка — тихая, ненавязчивая, что-то инструментальное.

Я откидываюсь на мягкое сиденье. Включает сразу подогрев — он помнит, что я вечно мерзну.

Помнит.

Три года — и он помнит такие мелочи.

Город за окном — ночной, пустой. Фонари мелькают оранжевыми пятнами. Редкие машины.

Я опускаю козырек. Открываю зеркальце.

Подсветка — мягкая, желтоватая. Лицо в зеркале — чужое. Растрепанные волосы. Смазанная тушь под глазами. Губы — припухшие, яркие без помады.

И шея.

Господи, моя шея.

Темное пятно чуть ниже уха. Еще одно — на ключице. Третье — там, где начинается вырез блузки.

Я даже не почувствовала, когда он...

— Ты издеваешься?

Он бросает на меня взгляд. Невинный. Почти.

— М?

— Это, — показываю на шею. — Что это?

Молчит секунду. Смотрит на дорогу. А потом — смеется.

Тихо. Низко. Этим своим смехом, от которого у меня всегда подкашивались ноги.

— Это напоминание.

— О чем?!

— О том, что ты — моя.

Он так спокоен… Как будто он говорит о погоде. О пробках. О чем-то обыденном.

Но от этих слов у меня перехватывает дыхание.

— Я не твоя, — говорю. Голос звучит неубедительно даже для меня самой.

Он снова смеется:

— Конечно.

Разворачиваюсь к зеркалу. Пытаюсь прикрыть следы волосами. Бесполезно — слишком низко. Воротник блузки — слишком открытый.

Завтра будет кошмар.

Нет. Не завтра. Уже сегодня. Через несколько часов. Нужно уже сейчас искать объяснения, которых у меня нет.

Что я скажу? Застряла в лифте, все в порядке, засосы — это... это...

— Перестань думать, — говорит он.

— Легко тебе говорить.

— Нет. Нелегко.

Что-то в его голосе заставляет меня повернуться. Посмотреть на него.

Профиль в свете приборной панели. Резкие черты. Напряженная линия челюсти. Руки на руле — расслабленные, но костяшки белые.

Он не так спокоен, как кажется.

Почему-то от этого становится легче.

— Я вообще бы тебя не отпускал, — говорит он вдруг. Тихо. Почти себе под нос.

— Что?

— К Андрею. — Бросает на меня короткий взгляд. — Я бы тебя вообще больше не отпускал.

Сердце делает что-то странное. То ли замирает, то ли ускоряется — не могу понять.

Три года назад он отпустил. Сам. Без предупреждения. Без объяснений.

И вот теперь — «не отпускал бы».

Что-то поднимается внутри. Что-то горячее, злое, колючее.

Я поворачиваюсь к нему. Полностью. Поджимаю ногу под себя. Моя рука ложится на его бедро — медленно, уверенно.

Он вздрагивает. Еле заметно, но я чувствую — мышцы под тканью джинсов напрягаются.

— Саша.

— М?

— Почему ты так уверен?

— В чем?

— В том, что я хочу возобновить наши отношения.

Молчание.

Моя рука — на его бедре. Я не двигаю ею. Просто держу. Чувствую тепло его тела сквозь ткань.

— Ася…

— Ты исчез три года назад, — продолжаю. Голос ровный. Спокойный. Удивительно спокойный для того, что творится у меня внутри. — Три года. Ни звонка. Ни письма. Ничего. А теперь ты появляешься, смотришь на меня так, будто имеешь право, и говоришь — «не отпускал бы».

Его руки сжимаются на руле.

— Так почему? — спрашиваю. — Почему ты так уверен, что я хочу?

Машина резко тормозит.

Меня бросает вперед — ремень впивается в грудь. Мы стоим посреди пустой улицы, красный свет светофора заливает салон алым.

Саша дергает меня к себе.

Одним движением — через подлокотник, неудобно, тесно. Его рука на моей шее. Его лицо — в сантиметрах от моего. Глаза — темные, почти черные в этом свете.

— Скажи «нет», — говорит он. Голос низкий, хриплый. — Скажи «нет» — прямо сейчас. И я отвезу тебя домой. К Андрею. К твоей нормальной, правильной жизни. Скажи — и я исчезну. Снова. Навсегда.

Его дыхание на моих губах. Его пальцы на моей шее — там, где бьется пульс.

Быстро. Сумасшедше быстро.

— Скажи, — повторяет. — Одно слово, Ася. Одно — и все закончится.

Я смотрю ему в глаза.

Три года боли. Три года вопросов. Три года, когда я просыпалась ночью и тянулась к пустой половине кровати.

Три года, когда я пыталась разлюбить его — и не смогла.

Андрей. Добрый, надежный Андрей. Он не заслуживает этого. Не заслуживает меня — такой, какая я есть на самом деле. Сломанной. Одержимой. Неспособной любить так, как нужно.

Правильный выбор — очевиден.

Правильный выбор — «нет».

Правильный выбор — вернуться, извиниться, забыть эту ночь как страшный сон.

— Я никогда этого не скажу.

Слова вылетают сами. Без разрешения. Без обдумывания.

Правда, которую я прятала даже от себя.

Его глаза вспыхивают. А потом он целует меня.

Жестко. Жадно. Так, будто боялся, что я скажу другое.

Может, и боялся.

Моя рука в его волосах. Его — на моей спине, притягивает ближе. Подлокотник между нами — мешает, давит, но мне все равно. Мне на все плевать.

Я никогда этого не скажу.

Потому что это правда. Потому что я пыталась — три года пыталась — и не смогла. Потому что мое тело помнит его прикосновения лучше, чем собственное имя. Потому что рядом с ним я горю — а без него медленно замерзаю.

Андрей — теплый. Уютный. Безопасный.

Саша — пожар.

И я, кажется, из тех, кто выбирает гореть.

Сигналят сзади.

Мы отрываемся друг от друга. Тяжело дышим. Светофор — зеленый. За нами — машина, водитель нетерпеливо жмет на клаксон.

Саша выпрямляется. Я откидываюсь на свое сиденье. Ремень впивается в шею — там, где его засосы.

Он трогается с места.

Едем молча. Но это молчание — другое. Не тяжелое. Не давящее. Наполненное чем-то новым.

Я сказала правду. Он ее услышал.

Что будет дальше — не знаю. Но возврата к прежнему уже нет.

Город заканчивается. Фонари редеют, потом исчезают совсем. За окном — темнота, поля, редкие огни поселков вдалеке.

Его рука находит мою. Переплетает пальцы. Кладет нашу сплетенную руку на свое бедро.

— Куда мы едем? — спрашиваю.

— Увидишь.

— Подпольные бои?

— Да.

— Ты дерешься?

Пауза.

— Дрался.

— Три года назад?

Еще одна пауза. Длиннее.

— Да.

Я смотрю на него. На его профиль в темноте. На его руку, сжимающую мою.

— Это связано с тем, почему ты уехал?

Молчит.

— Саша.

— Увидишь.

16 глава

Ася

Здание — старый заброшенный завод на окраине. Кирпичные стены, выбитые окна, ржавые ворота. Снаружи — мертвое место. Внутри — гул