Египтянин. Путь воина - Жюльетт Сапфо

Токсарид – и с ним десять человек – пришёл точно в назначенное время. Ренси, представленный им Фаидой, вежливо поздоровался со всеми, припомнив (наученный гречанкой), как на их языке будет звучать приветствие. Милетцы, все как один, были облачены в непривычную для египтян одежду, собранную в мягкие складки и скреплённую на плечах булавками. Некоторые из них чертами лица и формой бороды напоминали Феодора, о котором у Ренси остались тёплые воспоминания.

Все одиннадцать человек столпились у полурождённой нимфы с обликом Фаиды и изумлённо оглядывали её. Потом они заговорили громко и возбуждённо, взмахивая руками и восклицая что-то одобрительное. Под конец все, как один, согнулись в поклоне перед ошеломлённым Ренси и степенно, друг за другом, вышли из мастерской. Остался только Токсарид. Как выяснилось минуту спустя, глава милетских греков неплохо знал язык египтян.

– Купцы остались очень довольны, – сказал он, потрепав Ренси по плечу. – Они сказали, что твоё творение больше подходит под образ любимой греками богини Афродиты, чем нимфы. Но это и неудивительно: наша очаровательная Фаида и богиня любви созданы по одному канону.

– Я возражаю против слова «канон», – нахмурился Ренси. – Слепое следование установленным традицией образцам не в моих правилах. Без излишней скромности могу сказать, что лучшие из моих творений были созданы, когда я отступал от канонов и отказывался копировать работы старых мастеров. Что же до женских статуй, они меня не вдохновляли… до недавнего времени.

Токсарид улыбнулся в чёрную, как уголь, курчавую бороду:

– Наверное, это потому, что прежде ни одна из них не сумела завладеть тобой.

Ренси покраснел от смущения, поняв, что грек о многом догадался.

А Токсарид взял его под руку, как будто они были давними друзьями, и продолжил говорить своим низким голосом:

– У нас скульпторы воспевают красоту женщин, воплощая её в камне. А за то, что они отдают эту красоту людям, их самих прославляют. Если твоя статуя Фаиды в образе нимфы, – хотя она больше похожа на Афродиту, – прославится среди ваятелей, ты станешь знаменит, как того заслуживаешь.

– Я не ваятель женщин, – снова возразил Ренси. – К тому же, в моей стране нет понимания женской красоты, которая служила бы для создания изображений богинь. Всё в египетской скульптуре – и величественные статуи богинь, и изваяния смертных женщин в усыпальницах – подчинено канонам.

– Нет, мастер Ренси, не всё! Ты ведь сам сказал, что в своей работе не приемлешь слова «канон».

И глава милетских греков, и оставшийся безвестным в истории мастер из Саиса, если бы смогли прозревать будущее, удивились бы, узнав, что тысячелетия спустя основные принципы скульптуры египтян (наряду с такими элементами архитектуры, как львы и сфинксы) будут заимствованы греками, а через них – восприняты европейским искусством.

– Беда в том, что я родился слишком рано. Или… слишком поздно, – с печалью в голосе ответил греку Ренси.

– Разве в прошлом египетского искусства было время, когда канонам перестали подчиняться? – удивился Токсарид.

– При фараоне Эхнатоне¹¹, когда египетское небо опустело, – начал отвечать Ренси, понизив голос: даже по прошествии веков имя царя-еретика не допускалось поминать всуе. – Там не осталось места никому, кроме Бога-Солнца, Атона. Фараон-бунтарь уничтожил не только культы старых богов, но и привилегии их многочисленных служителей – жрецов. А его отказ от почитания старых богов при своём дворе повлёк отказ от вековых традиций в искусстве. Прежде в образе богов, украшенных, с торжественной осанкой, изображались фараоны, сами почитавшиеся за богов. Эхнатон же стал первым фараоном, которого стали изображать в естественном виде со всеми далеко не всегда привлекательными особенностями строения его головы и туловища. И чем резче подчёркивали мастера особенности телосложения царя, чем меньше его изображения походили на старые, отвергнутые, тем больше они нравились фараону. Строго говоря, от прежней величавой размеренности и тщательности почти ничего не осталось: людей и даже животных стали передавать в стремительном движении.