Восхитительный куш - Полина Федорова

Конечно, выезд князя Антуана новые насельники дома Тауберга знали хорошо. Поэтому, когда к воротам подъехала вызолоченная карета с родовым гербом князей Голицыных на дверце, то через мгновение об этом уже знала старшая горничная, а через два Александра Аркадьевна. Сделав брезгливую мину, она уже приготовилась выслушивать бредни сиятельного супруга, чтобы потом огорошить его принятым ею решением, но оказалось, что тому нужен Иван Федорович.

— Что он еще придумал? — скорее себе, нежели Ненилле задала она вопрос и решила выйти к мужу.

Князь стоял в небрежной позе у лестницы и допытывался у камердинера, где его хозяин.

— Нету, ваше сиятельство — отвечал Пашка.

— А где он и когда будет? — не отставал от него Голицын.

— Антуан, — позвала князя Александра. — Зайдите ко мне.

— С превеликим удовольствием, — шаркнул ножкой князь и последовал за Александрой. — Как я рад вас видеть, моя прелесть.

— Я не ваша прелесть, — холодно произнесла княгиня, когда за ними закрылась дверь будуара. — Что вас привело сюда?

— Ах, ma cher, я пришел сюда в надежде вернуть вас, — елейным голосом произнес Антуан. — Но твоего майора нет дома, а именно об этом дельце я и хотел говорить с ним.

— А со мной? — вскинула бровки княгиня. — Со мной вы не хотели бы переговорить об этом дельце!

— Отчего же, можно и с вами, — великодушно согласился Антуан. — Итак: вы не желали бы вернуться в ваш дом? Настоящий? Неужели вам нравится жить в этой… халупе?

— Нет, не нравится, — ответила Александра Аркадьевна. — Но здесь я, по крайней мере, не вижу вас…

— Сударыня, — холодно произнес Антуан. — Покуда вы являетесь моей супругой перед Богом и людьми, вы обязаны…

— Вот именно, покуда, — снова перебила его княгиня. — Посему у меня к вам тоже есть одно дельце: мне нужен развод.

— Развод? — искренне удивился князь. — Я никогда не соглашусь на развод. Узы брака священны.

— Только не для вас, — парировала его дутое благородство княгиня. — Уж мне ли не знать вашего отношения к этим узам.

— Вы заблуждаетесь, сударыня, — наставительным тоном произнес Антуан. — Надеюсь, вы все же умеете различать искренние чувства от les plaisirs de la chair[1].

— И мне следует понимать, что у вас ко мне искренние чувства? — почти рассмеялась Александра Аркадьевна. — Тогда, выходит, вы желаете мне единственно счастия?

— Именно так, — горячо ответил князь.

— В таком случае прошу вашего согласия на развод.

— Нет. Это выше моих сил.

— Более того, — будто не слыша реплик мужа, продолжала Александра Аркадьевна, — я бы желала, чтобы при разводном деле вы взяли вину на себя.

— Никогда, — вскинул красивую голову Голицын и честно посмотрел в глаза Александры Аркадьевны. — Никогда, — повторил он, — от меня вы этого не дождетесь.

— В свою очередь, — опять, будто не расслышав слова Антуана, сказала княгиня, — я обязуюсь выкупить все ваши долговые расписки, залоги, заклады и прочие неуплаты и обязательства. До последней полушки.

— Уж не думаете ли вы купить меня, Александрии? — вознегодовал Голицын. — Так знайте, князь Голицын не продается.

— Но я готова еще и присовокупить к вышесказанному двести тысяч рублей. На ваши последующие долги.

— Триста, — лучисто улыбнулся Антуан.

— Может, вам полмиллиона выложить? — буркнула княгиня. — Двести тысяч.

— Двести пятьдесят, и мы поладим, — ласково произнес Голицын.

— Хорошо. Деньги получите после того, как Синод даст разрешение на расторжение нашего брака. Долги же ваши я начну погашать завтра же. Прощайте.

— Как это прощайте? Мы, можно сказать, видимся в последний раз. А прощальный поцелуй в память о нашей любви?

— Оставьте, князь, вашу сентиментальность для более чувствительных дам.

— Все‑таки печально, что мы с вами вынуждены расстаться. Но, верно, такова наша планида. Прошу вас, княгиня, — Голицын вплотную приблизился к ней, — утешьте несчастного сладостным поцелуем, который он потом будет вспоминать всю жизнь.

Рука князя легла на талию Александры Аркадьевны. Она, пытаясь оттолкнуть его, уперлась ладонями в его грудь. Но князь, крепко сжав ее в объятиях, уже склонился над ней. Княгиня успела повернуть голову, и, когда губы Антуана коснулись ее щеки, а затем шеи, она увидела… глаза Тауберга. Она не видела его самого, только одни глаза, в которых ясно читались удивление, боль, негодование. Они и кричали, и плакали, и зло хохотали. Они были бешены и беспомощны. И они постепенно гасли, как гаснет под осенним дождем оставленный без присмотра костерок.