Развод. Не время сдаваться - Оксана Рэй

коробку с куклой и установлю ей приложения… Полине нужно другое. Ей нужен папа. — Сергей... — говорю я, и слово давит мне горло. — Достань, пожалуйста, ей эту куклу. Они на верхней полке в ее комнате. Он смотрит на меня. Мы оба в ловушке. — Хорошо, — тихо отвечает он. — Поля, отпусти. Сейчас достану. Она тут же разжимает пальцы, прыгая на месте. — Ура! Папа, пошли скорее! Он снимает туфли, снова проходит мимо меня, и они уходят в комнату. Я остаюсь стоять в прихожей, прислонившись к стене, и слушаю, как в комнате дочери открывается дверца шкафа, как он что-то тяжелое ставит на пол, как Поля визжит от восторга: “Вот она! Спасибо, папочка!” А потом доносится ее следующий вопрос, такой же естественный, как дыхание: — А ты мне поможешь ее распаковать? А то тут ленточки такие тугие… И его тихий, сдавленный ответ: — Да, помогу. “Нет”, — кричит у меня внутри. “Просто уходи”. Но ноги не слушаются. Я медленно, как старуха, плетусь на кухню, наливаю себе воды. Руки трясутся, отчего вода колышется в стакане. Я слышу их голоса из комнаты. Его низкий баритон, который так редко звучал в этих стенах, и ее звонкий, счастливый смех. Он не ушел. Он попал в паутину, которую сплела наша дочь. И я... я слишком слаба, чтобы ее разорвать. Я захожу в спальню и закрываю дверь. Снимаю свой свитер, и холодный воздух комнаты обжигает разгоряченную кожу. Из шкафа я достаю новую мягкую домашнюю кофту и натягиваю ее. И вот я стою посреди комнаты прислушиваясь. Из-за двери доносится смех Поли. Не просто довольный, а счастливый, заразительный, тот самый, что заставлял улыбаться меня даже в самые трудные дни. А потом его низкий голос. Сергей что-то говорит, и я не могу разобрать слов, но интонация... Он смеется. Тихо, сдержанно. Этот звук, которого так не хватало этим стенам в последние месяцы. Еще один взрыв хохота Поли. И его сдержанный, но отчетливый баритон в ответ. Они что-то строят. Он объясняет, она тараторит без остановки, наверстывая упущенное время. Ярость. Бессильная, тихая ярость оттого, что он может вот так, одним своим присутствием, подарить ей эту иллюзию, а мне оставить лишь горькое послевкусие. И самое страшное — это ностальгия. По тому, как было раньше. Мне становится дурно от этой гремучей смеси. По телу пробегает мелкая, неприятная дрожь. Я почти падаю на кровать. Забираюсь под одеяло, натягиваю его на голову. Приглушенные, далекие звуки. Еще один взрыв хохота Поли. Тело, измученное болезнью и стрессом, начинает сдаваться. Сознание уплывает.

Последнее, что я помню, прежде чем провалиться в черную, бездонную яму сна, это ее счастливый визг и то, как тепло стало у меня в груди от этого звука.

Глава 14

Проклятое, предательское тепло. Я засыпаю под звуки своей рухнувшей семьи, которая на какое-то время, ровно на один вечер, снова решила притвориться целой. Под приглушенный гул телевизора, под счастливый визг Поли, которому вторит его сдержанный смех. Я проваливаюсь в сон, тяжелый и обманчивый.

Просыпаюсь от грохота кастрюль на кухне. Потом глухой стук ножа о разделочную доску. Ритмичный, методичный.

Что он там делает? Почему он еще здесь? Сколько времени?

Я лежу неподвижно, прислушиваюсь. Сердце начинает отстукивать нервную, частую дробь. И тогда до меня доносится запах. Сначала едва уловимый, а потом все более явственный, наполняющий всю квартиру. Куриный бульон. Тот самый, наваристый, которому он когда-то научился у моей мамы, когда я после родов едва могла подняться.

Дверь в спальню со скрипом приоткрывается. В щель просовывается любопытный носик Поли.

— Мама, ты спишь? — шепчет она.

Я медленно поворачиваюсь к ней. Ее глаза в полумраке горят, как два маленьких фонарика.

— Я уже проснулась, рыбка.

Поля открывает шире дверь, заходит в комнату и забирается на кровать.

— Мама, папа варит суп! — она выпаливает это с таким торжеством, будто он изобрел вечный двигатель. — Настоящий! Как раньше! Пахнет так вкусно!

Да, рыбка. Как раньше. Только теперь все по-другому.

В этот момент я вижу Сергея за ее спиной. Стоит в проеме двери, опершись о косяк, и смотрит на нас. В руке он держит половник. Вид у него уставший, невыспавшийся.

— Поля, не мешай маме. Пусть отдыхает, — говорит он тише обычного. Взгляд его скользит по мне, задерживается на секунду.

— Но она же уже не спит! — Поля упрямо тянет гласные, поворачиваясь к нему и скрещивая ручки на груди. Ее брови ползут вверх, губы надуваются.

Он снова бросает на меня короткий, почти незаметный взгляд

— Но ей надо отдохнуть. Завтра поговоришь с ней, — говорит он уже более твердо, но все также глядя на меня, а не на нее. — Пора идти доваривать наш суп, а то он убежит, как в той сказке.

Поля замирает. Ее детский, смышленый, мозг взвешивает аргументы. Ее обиженная гримаса потихоньку тает, сменяясь важной миссией.

— Ла-а-адно, — тянет она, с неохотой сползая с кровати. Но прежде чем уйти, она оборачивается ко мне и шепчет предательски громко. — Он тебе специально бульон сварил! Прям как ты любишь!

И она выскальзывает из комнаты, оставив за собой шлейф этой детской, разбивающей сердце, откровенности. Сергей все еще в дверях. Кажется, хочет что-то сказать, губы чуть тронулись. Но вместо слов, лишь короткий кивок. И он уходит, оставив дверь приоткрытой.

Я переворачиваюсь на другой бок, спиной к двери и снова проваливаюсь в тяжелый, лихорадочный сон, где голоса с кухни кажутся такими близкими и такими далекими.

Проспала ли я час или три — не знаю. Просыпаюсь от тишины. Такой густой и звенящей, что, кажется, будто весь мир вымер. Ни детского голоса, ни скрипа дивана.

Тихо, как в склепе. Или в музее, после того как ушли последние посетители.

Я выхожу из комнаты, и сердце замирает в груди.

Они оба спят на диване в гостиной. Картина, от которой перехватывает дыхание своей... нормальностью. Своей чудовищной, обманчивой правильностью.

Полина разложилась на отце, уткнувшись носом в его шею, одна рука закинута за его спину. А он... он сидит, откинув голову на спинку дивана, рот чуть приоткрыт. Одна его рука все еще плотно, по-отцовски, обнимает дочь. На его лице следы усталости, глубокие тени под глазами.

На полу валяется плед, сброшенный чьим-то неловким движением. Я поднимаю его. Тяжелый, мягкий, тот самый, под которым мы когда-то смотрели фильмы. Я набрасываю его на них, стараясь сделать это как можно тише. Рука сама, против воли, поправляет складку