Запах полыни - Галина Гордиенко

— Впусти меня, я промок, видишь, какой дождь, — устало попросил он.

— Сейчас ты под навесом, — резонно заметил мальчишка.

— Мне нужно умыться, чаю выпить, наконец, такси по телефону вызвать!

Мальчик отрицательно помотал головой.

— Но почему?! — возмутился Колыванов.

— Ты же взрослый…

— И что?!

— Вы сами каждый день твердите — никогда не открывать чужим, разве не так? — вежливо пояснил мальчик.

— Но… — Аргументов не находилось.

— Может, ты вор. Или бандит, — невинно предположило дитя, темные глаза откровенно смеялись, но личико оставалось серьезным.

Колыванов сел на ступеньку и снова удивился вымершим улицам, он и не помнил город таким тихим и безлюдным. Нащупал в кармане плаща пачку сигарет. С наслаждением закурил и только сейчас почувствовал, насколько замерз.

За спиной сказали:

— А курить вредно.

Колыванов промолчал.

— Это ч… чере… — Мальчик немного помолчал, размышляя, и отчетливо выдал: — Это чревато раком легких.

— Да-а? — мрачно удивился Колыванов.

— Да. Я по телику передачу видел. Как раз на эту тему.

— А ты не знаешь случайно, чем чреваты мокрые ботинки?

— Простудой, — с готовностью сообщил развитой ребенок. — Или даже воспалением легких.

— Спасибо за консультацию, — зло хмыкнул Колыванов.

— Не за что.

Колыванов обернулся: мальчишка сидел на подоконнике, обхватив колени обеими руками. Круглолицый, круглоглазый, короткие темно-русые волосы стоят ежиком, россыпь мелких веснушек сбегает с носа на щеки.

— Ты кто такой? — помедлив, спросил Евгений.

— А ты?

— Я? Я работаю в этой же фирме, только в другом офисе.

— Не врешь?

— Нет. Я… редко вру. Почти никогда.

— Знаю. — Мальчишка усмехнулся. — Анна Генриховна говорит — ложь унижает.

— Твоя Анна Генриховна просто кладезь премудрости, — раздраженно пробормотал Колыванов.

— Точно, она такая. — Мальчишка широко улыбнулся, демонстрируя забавные провалы на месте выпавших зубов.

— Ты так и не сказал — кто такой и что делаешь в офисе, — осторожно напомнил Колыванов.

— Кит.

— Не понял.

— Ну, имя такое — Кит. А полное — Никита.

— Ишь ты — полное, неполное… — Колыванов покрутил головой. — И чего ради ты там скучаешь, Кит?

— Я не скучаю, — возразил мальчик. — Никогда. Я здесь маму жду. Она за компом сидит, работает, а я с тобой разговариваю. А раньше читал.

— Почему-то не удивлен, — проворчал Колыванов. — Хотя где-то слышал, что современные дети не читают. Предпочитают компьютерные игры.

— Я их тоже люблю, — согласился новый знакомый.

Помолчал и укоризненно заметил: — Ты сам не сказал, как тебя зовут.

— Евгений Сергеевич. Доступно?

— Да. Я не маленький!

Колыванов звонко чихнул. Запахнул полы плаща и мрачно подумал, что простуда с температурой и насморком ему гарантирована. Ладно если не воспаление легких.

Он вздрогнул, почувствовав на своем плече маленькую руку, и обернулся. Никита виновато буркнул:

— Ты не бандит, я знаю. И чаю тебе налью. А телефон в приемной. Чтоб ты такси вызвал. Пошли. Только не нужно, чтобы мама тебя видела, хорошо?

— Чего так-то? — Колыванов с кряхтеньем поднялся на ноги и смешливо подумал, что впервые за много лет испытывает самую настоящую благодарность. И к кому? К этому сопляку! — Или я такой страшный?

Никита внимательно посмотрел на него — Колыванов поежился, взгляд мальчишки показался ему совсем не детским, откровенно оценивающим — и серьезно сказал:

— Мама просто… не любит чужих. И расстроится, что я тебе открыл дверь. Ведь это неправильно.

— Что ж открыл, раз неправильно? — проворчал Колыванов, послушно следуя за мальчишкой.

— Иногда неправильно — хорошо.

— Да ты, брат, философ!

— Нет. Просто я так думаю.

— Думает он! В наше время это самая настоящая роскошь — думать, — фыркнул Колыванов.

Никита обернулся и прижал палец к губам. Колыванов замолчал, удивляясь собственному поведению. Он и не помнил, когда в последний раз хоть кому-нибудь подчинялся. Разве только матери уступал. Чаще по мелочам.

Никита бесцеремонно подтолкнул его к приемной.

И побежал в самый конец коридора. Заглянул в открытую комнату — Колыванов не представлял, что в ней: то ли кладовка, то ли небольшая столовая, то ли курительная, — и спросил:

— Ма, я чай попью, ладно?

Ответа Колыванов не услышал, как ни напрягал слух. Наверное, он оказался положительным, потому что мальчишка весело воскликнул:

— Тебе тоже принесу! И вафлю. Шоколадную, я прошлый раз одну оставил. Специально для тебя!

Колыванов пил уже третью чашку чая. Разговор с Никитой оказался неожиданно интересным, и он поймал себя на мысли, что сознательно оттягивает вызов такси.

Вообще-то странно, что Колыванов тратил время на бессмысленную, непродуктивную болтовню. К тому же он наметил на вечер пару важных звонков, собирался просмотреть кое-какие документы, набросать план на следующий месяц, да мало ли работы… И вместо этого сидел в пустой приемной и беседовал с шестилетним ребенком!

Колыванов всегда считал, что не любит детей, они обычно раздражали его. Малыши — глупыми капризами, визгом и беготней. Подростки — жестокостью, неумеренными и необоснованными претензиями, неумением думать, стадностью.

Да, больше всего его бесило в собственных племянниках именно неумение — нет, нежелание! — думать. И стремление не отличаться от других, таких же убогих и жадных до развлечений.

Этот забавный темноглазый мальчишка не походил ни на кого из его малолетних родственников. В нем причудливо мешались детское восприятие мира и необычные, вполне зрелые, продуманные оценки всего происходящего в нем. Правда, судя по замечаниям, у него весьма неординарная нянька, как ее? — ах да, Анна Генриховна! — и странноватая мать. Отца, как Колыванов понял, у мальчишки нет и не было, он ни словом не упомянул о нем.

Размышляя о своем, Колыванов рассеянно отвечал на вопросы. Никита тут же задавал новые, процесс казался бесконечным.

Мальчишку интересовало все на свете!

Почему идет дождь, почему он то усиливается, а то едва капает. Почему резиновые сапоги не промокают, а обычные ботинки — запросто. Откуда взялись пятна на солнце и что такое «черные дыры». Почему летают такие огромные и тяжелые самолеты, они просто не должны летать!