В паутине иллюзий - Марина Болдова

Аркадия Львовна открыла глаза. И вновь белый потолок палаты госпиталя. А на стуле рядом с ее кроватью сидит Карл и что-то бормочет. Аркадия Львовна прислушалась.

– Зайка, хорошо не инсульт, и вовремя госпитализировали! Я вот сразу, как позвонили, кое-как доковылял до тебя! Два квартала от дома! С моей-то ногой!

Он еще долго жаловался ей, неподвижно лежащей на больничной койке, что кость плохо срастается, что сын пришел всего раз, а невестка совсем обнаглела, даже не берет трубку телефона, когда звонит он, Карл (говорил сыну, не бери в жены деревенскую девку, хоть и немку в десятом поколении!). Она слушала нытье старого друга, а думала о своем. Прекрасно понимая, что все эти рассказы о несчастной семейной доле Карла ничего более чем попытка отвлечь ее от собственных горьких мыслей, жалела лишь об одном – не может оборвать этот «лечебный» монолог психотерапевта. Попытка сказать хоть слово выливалась в утробное мычание и злость на себя. Но голова работала, и она помнила все, что произошло до того, как случился приступ.

«Госпиталь теперь мой дом, тут и концы отдам под бормотание Карлуши. Кому еще я теперь нужна», – невесело подумала Аркадия Львовна.

– Зайка, ну не плачь, родная, – заерзал на стуле Карл. Он потянулся к спинке кровати, достал полотенце. Неловко вытерев потеки слез на ее щеках, кинул кусок «вафельной» материи на тумбочку.

«Черт, я даже не чувствую сырость на своей физиономии», – опять зло подумала Аркадия Львовна, невольно делая попытку высказать эту мысль вслух. Но по раздавшемуся вновь беспомощному мычанию поняла – попытка не удалась.

– Ну-ну, зайка, не волнуйся. Мы с тобой позанимаемся, ручки-ножки помассируем, укольчики и системки поставим, быстренько поправишься!

Нарочито бодренький тон друга уже бесил Аркадию Львовну.

– Аркашенька, я сейчас пойду, хорошо? Ты отдыхай. Я сестру позову. А мне домой доковылять еще нужно. Нога, будь она неладна, болит и болит, – вновь заныл Карл, вставая со стула. Опираясь на костыли, он шагнул в сторону двери.

«Старая развалина, – почти с ненавистью подумала Аркадия Львовна, опять глядя в потолок. – Впрочем, такая же старая, как и я!»

Глаза закрылись сами собой, и она задремала. Дверь палаты несколько раз скрипнула, видимо, впуская и выпуская медсестру, но Аркадия Львовна услышала этот звук отдаленно, как сквозь толстое стекло, все больше погружаясь в смутно тревожный сон-воспоминание…

…Карл Брехт, ее ровесник, сын соседей по коммуналке, где Аркадия Гринберг жила с родителями, заботился о ней всегда, сколько она помнила себя и его. То есть с ясельной группы детского сада. Он первым научился завязывать шнурки на ботинках и пристегивать хлопчатобумажные чулки к лифчику. Быстро справлялся сам и затем помогал не такой ловкой и упорной Аркаше. Их родители по очереди сидели с детьми, отпуская другую пару в театр или ресторан. Мирное, даже семейное их сосуществование в коммуналке продолжалось вплоть до окончания детьми школы. Карл легко поступил в медицинский со всеобщего одобрения клана Брехтов. Аркадия же после выпускного устроила бунт. Стать, как мать, преподавателем истории или, как отец, – инженером, не пожелала. После дикой ссоры, первой на памяти двух семейств, она ушла жить к бабушке, решив в этом году не подавать документы ни в один из вузов. В аттестате имелась одна четверка – по химии, заработанная скорее строптивостью характера, чем недостатком знаний. Но как раз эти битвы с химичкой, явная несправедливость отношения к ней, Аркадии, и подтолкнули ее к выбору будущей профессии. Аркадия Львовна решила стать адвокатом, дабы с блеском и никак иначе защищать обиженных.

Через год, отработав по протекции бабушки в канцелярии райсуда, она поступила в университет на юридический факультет. Уже проходя практику, Аркадия поняла главную свою ошибку – по-настоящему несправедливо обиженных подзащитных было мало. Адвокаты, увы, получали зарплату за то, что помогали преступникам по максимуму уйти от наказания за содеянное. Конечно, поумнев таким образом к третьему курсу, Аркадия не собиралась бросать учебу. Пришло решение сменить ориентацию и стать следователем, ну или судьей, чтобы разоблачать и сажать! Эмоционально страстно описывая свою будущую службу Карлу, она не заметила, с каким испугом смотрит на нее давно определившийся с выбором студент-медик. Психиатрией он увлекся еще на первом курсе, подробно изучая труды великих врачевателей прошлого и современности. Определив в подруге все признаки шизофрении, он попытался остановить ее, успокоить, отвлечь, но безуспешно. Аркадия, все больше распаляясь, перешла на междометия и, зло сжимая кулаки, грозилась пересажать и поубивать полгорода. Тогда он решился на радикальные меры. Потянув скатерть за край, он уронил хрустальную вазу на пол. Неожиданный звук разбившегося стекла вернул Аркадию в действительность. Она с удивлением посмотрела на Карла, затем на свои, сжатые до боли в кулак, пальцы. «Ты что такой неосторожный, Карл! – произнесла она спокойно. – Бабушкина любимая ваза». Она глубоко вздохнула и вышла из комнаты. Карл быстро выбежал в коридор, по пути крикнув в глубину квартиры: «Я ушел», – оделся и захлопнул за собой входную дверь. Он спешил к профессору, решив срочно проконсультироваться по поводу поведения подруги. Выслушав его рекомендации, Карл опешил. «Пусть оканчивает институт и идет служить в милицию. Столкнувшись с рутинной работой, успокоится – романтики в этом нет никакой. Через год-другой найдет себе среди сослуживцев мужа, нарожает детей и осядет дома, – посоветовал он и дал Карлу лист бумаги. – Лучше давайте-ка обсудим тему вашего доклада на студенческой конференции, молодой человек. Я решил, что в Москву поедете именно вы!»

Карл уезжал на три дня, а получилось, вернулся домой лишь через пять лет. С женой и сыном. К этому времени коммуналку расселили, их с Аркадией родители разъехались по отдельным квартирам в разные районы города. Гринберг-старший ушел от жены, Аркадия, поработав два года в милиции, действительно вышла замуж за сослуживца Яна Улицкого и родила дочь.

Они встретились случайно, в магазинной очереди, узнав друг друга по голосам. Аркадия громко выговаривала продавцу за наглый обвес, тыча перепуганной тетке в нос служебным удостоверением. Карл, стоявший почти в конце протянувшейся вдоль ряда прилавков людской толпы, услышав знакомый властный выговор подруги детства, подошел к ней сзади и тихо сказал: «Зайка, успокойся». Она вмиг потеряла интерес к близкой к обмороку продавщице, взяла с весов кусок докторской, завернула его в бумагу и сунула в сумку. Развернувшись на голос, она уткнулась огромным животом прямо Карлу в грудь – ростом его она превосходила на целую голову, что, однако, никогда не смущало ни того, ни другого. Карл осторожно вывел ее из магазина, усадил в такси и, узнав ее адрес, велел водителю везти их к ней домой.

Они долго рассказывали друг другу подробности своей жизни, запивая кефиром вареную картошку и паровые котлеты.

– А почему ты тогда сбежал от меня, Карл? – вдруг спросила Аркадия.

– Когда? – попытался он сделать вид, что не понимает, о чем речь.

– Когда вазу бабушкину разбил, помнишь? – Аркадия насмешливо смотрела на него.