Мгновения - Рябинина

Теперь на ее лице появилась счастливая улыбка, и она крепко обняла меня.

— Стоит мне закрыть глаза, и я представляю, как укачиваю на руках малыша, — прошептала она совсем тихо.

— Тогда я, как хороший муж, обязуюсь поскорее исполнить твою мечту.

Она засмеялась, а потом подняла голову и поцеловала меня.

— Ради этого стоило выходить замуж, — прошептала она мне в губы, улыбаясь.

— Я покажу тебе и другие преимущества брака, миссис Одейр, — так же шепотом ответил я.

— Только не сейчас, — ее губы растянулись в улыбке. — Сейчас у меня другие планы.

Она снова поцеловала меня и обвила мою шею своими руками.

И мне захотелось прижать ее к себе так сильно, чтобы мы навечно соединились в одно целое, и нам бы никогда не пришлось расстаться.

Глава 8. Волны, разбивающиеся о скалы

— Я снова с вами не соглашусь, мистер, — Хеймитч уже злится. Об этом говорит складка между бровей и небрежный тон. — Пит никогда не реагировал плохо на Энни. Да и на Финника тоже. Вы, кстати говоря, сами это видели.

— Президент Койн поручила мне… — Хеймитч его перебивает.

— Мне. Плевать. На. Это, — злобно выплевывает он каждое слово.

Охранник хмурится, но ничего не отвечает. Хеймитч нервно перешагивает с ноги на ногу.

— Этому парню завтра ехать в Капитолий, — он показывает на меня пальцем. — Здесь у него остается беременная жена. Неужели вы думаете, что ему хочется стоять здесь и наблюдать за такими истуканами, как вы, вместо того, чтобы пойти к ней и провести этот день вместе?

— Я не заставляю никого здесь стоять, — сухо отвечает охранник, даже не взглянув на меня.

Губы Хеймитча превращаются в тоненькую полосочку. Он так зол, что даже мне становится страшно.

— Ладно. Мы уйдем. Только ответь на еще один вопрос, — охранник поворачивается к Хеймитчу лицом и вопросительно наклоняет голову вбок. — Президент Койн приказала тебе относиться к этому парню как к опасному преступнику или как к тяжелобольному?

Верзила-охранник замолкает, обдумывая ответ, и тут где-то справа от нас раздается мелодичный женский голосок.

— Кто тяжелобольной?

От этого голоса у меня сразу появляется улыбка на лице. Энни тоже улыбается, увидев меня, а потом видит злого Хеймитча и сразу хмурится.

— С Питом что-то случилось? — в ее голосе слышится волнение.

— Как к опасному тяжелобольному преступнику, — наконец отвечает охранник и отворачивается от Хеймитча. Глаза старого ментора от бешенства наливаются кровью, как у быка. Он кидает на меня взгляд, и я поджимаю губы, не зная, что ответить.

— Про кого это он? — шепчет мне Энни.

— Про Пита, — отвечаю я, и глаза у Энни широко раскрываются от удивления. Секунду она обдумывает то, что услышала, а потом с кулаками кидается на охранника. — Как! Ты! Смеешь! — верзила отмахивается от нее, как от назойливой мухи, а Хеймитч хватает Энни за руку.

— Тише, девочка. Ты можешь ударить свою руку, — Хеймитч специально произносит последнее предложение громче нужного.

Я подхожу к Энни и обнимаю ее вокруг талии.

— Пойдем отсюда, — говорю, обращаясь к ней и к Хеймитчу. — Поговорим с Питом за обедом.

Хеймитч кивает и уходит, продолжая возмущаться.

— Парень ведь сам попросил, чтобы ты пришел к нему! Они, что, не понимают, что удерживая его взаперти, как какую-то бешеную собаку, они сделают еще хуже?!

— Пит хотел тебя видеть? — Энни вопросительно поднимает бровь, обращаясь ко мне. — Почему я не знала?

— Он сказал мне это за завтраком. Я забыл тебе рассказать.

— Хм… И что же он хотел?

— В том-то и дело, что не знаю. Эти гориллы нам даже не разрешили с ним поговорить.

— Он знает, что это уезжаешь завтра? — голос Энни срывается, как и каждый раз, стоит ей только заговорить об этом.

— Да… Президент говорила это при нем.

— Ты переживаешь за него? — тихонько спрашивает Энни уже около нашего отсека.

— Конечно, — не задумываясь, отвечаю я. — Они с Китнисс стали для меня почти семьей.

— Не почти семьей, а семьей, — добавляет Энни, и я согласно киваю. — Я позабочусь о нем, пока вас не будет. Хеймитч мне поможет.

— Отлично, — отвечаю я, а в горле у меня возникает неприятный комок. «Пока вас не будет».

Становится тоскливо от мысли о расставании. Энни замечает это и нежно обнимает меня.

— Не переживай. Обо мне тоже позаботятся. Тем более, я теперь не одна, — я не вижу ее лица, но точно знаю, что она улыбается. Моя рука уже по привычке переносится ей на живот. Он уже не такой плоский, как раньше, и это меня только радует. Энни носит широкие рубашки, чтобы даже этот маленький бугорок никто не заметил. Во всем дистрикте об этом знают единицы: я, Хеймитч и пара врачей (ну и охранники Пита, которые, готов поспорить, даже не обратили на эту информацию внимание). Ей не хочется, чтобы кто-то переживал из-за ее беременности, в то время как поводов для волнения и так предостаточно.

— Да, — шепчу я. — Не одна.

— К твоему возвращению я уже буду похожа на толстого пингвина, — хохочет она.

— Не говори глупостей. Ты будешь только прекрасней через пару месяцев.

Я пытаюсь выдавить улыбку, но ничего не выходит.

«К твоему возвращению»…

Я вспоминаю об этих сложных многочасовых разговорах, на которых каждый из нашего отряда заверял, что готов погибнуть ради Китнисс. Возможно, многие говорили неправду, но я был честен.

К моему возвращению…

Я понимаю, что ничего не хочу сильнее, чем вернуться обратно.

* * *

Мы приходим в столовую раньше, чем нужно, но Пит уже сидит на своем месте в окружении двух охранников. Он всегда приходит раньше. Обычно, его взгляд направлен в никуда, а руки до крови разжимают наручники (он говорит, что это помогает сосредоточиться), сегодня же он что-то пишет на маленьком листке бумаги.

Я подхожу ближе и пониманию, что был не прав. Он не пишет. Рисует.

Листок выглядит помятым, а рисунок на нем выполнен обычным карандашом. Ему явно выделили то, что было не жалко, вместо того, чтобы обеспечить всеми нужными принадлежностями и посмотреть, как это на него влияет.

— Как дела, Пит? — весело спрашивает Энни, усаживаясь напротив. — Ух ты! Что ты рисуешь?

Пит отрывается от своего занятия и пару мгновений смотрит на Энни с непонятным выражением на лице, сжимает наручники, и возвращается в реальность.

— Привет. Все хорошо. Сейчас покажу, — потом он смотрит на меня. — Почему ты