Бракованная адептка драконьего куратора - Алекс Скай

— Метка откликнулась?

— Да.

— Видела кого?

— Нет. Только линию.

Смотрительница не стала задавать лишних вопросов. И этим заслужила ещё один мысленный балл в свою пользу.

— До утра спишь у Лианы, — решила она. — Торен, поставь на обе двери шумовую скобу. Мира, узел двойной. Лиана, кочергу можешь оставить, только никого не бей первой.

— А если очень попросят?

— Тогда не оставляй следов на лестнице. Мне её мыть.

При всей дикости ночи я почти улыбнулась.

Почти.

У Лианы комната была такой же маленькой, как моя, только более живой. На стуле валялись две рубашки, у окна стояли три горшка с упрямыми растениями, на стене висела карта Академии, испещрённая пометками, стрелками и язвительными комментариями. У восточной башни было написано: “ходить только если очень хочешь проблем”. У главной библиотеки: “войти трудно, выйти умнее”. У зала Совета: “логово красивых слов”.

— Садись, наследница неприятностей, — сказала Лиана, бросая мне второе одеяло. — И рассказывай, что именно твоя метка решила показать посреди ночи.

Я не стала пересказывать всё.

Точнее, не сразу.

Сначала рассказала про свет, про буквы, про фразу. О связях сказала осторожнее: что увидела линию чужого доступа и поняла, где она лжёт замку. Лиана слушала, скрестив ноги на кровати. Торен, которого Марта всё-таки пустила проверить окно и дверь, замер у стены. Мира сидела на полу у порога, как тёмная тень с очень внимательными глазами.

— Пепельное крыло, — повторил Торен. — Я слышал это название.

Лиана повернулась к нему.

— Откуда?

— Из старых артефакторских описей. Не из учебников. Там иногда встречаются упоминания “пепельной настройки” — когда артефакт проверяет не силу владельца, а чистоту клятвенного права. Мне мастер однажды сказал, что это забытая школа, но говорить о ней в Академии не любят.

— Как много всего в Академии не любят, — пробормотала я.

Мира подняла взгляд.

— Пепельные драконы не исчезли просто так.

— Ты знаешь? — спросила я.

— Мало. Моя бабушка говорила, что серый цвет не всегда слабость. Иногда это то, что остаётся после огня и помнит, кто его развёл.

Лиана поёжилась.

— Мира, ты умеешь сделать любую фразу такой, будто после неё надо смотреть под кровать.

— Под кровать тоже можно.

Я всё-таки посмотрела.

Пусто.

Спасибо хоть за это.

До рассвета мы почти не спали. Я лежала на узком матрасе рядом с Лианиной кроватью, слушала дыхание старого корпуса, потрескивание скобы Торена на двери и пыталась убедить себя, что ещё вчера вечером я была Ника из обычного мира. У неё были простые проблемы. Не всегда приятные, но понятные. Деньги, работа, усталость, случайные разговоры, дождь за окном, телефон в руке.

Теперь у меня были семь дней, серое клеймо чужого презрения, род, который хотел стереть меня собственной рукой, куратор-дракон, который не верил в жалость, и надпись на метке, утверждающая, что я наследница чего-то, о чём Академия предпочитала молчать.

Утром за мной пришёл Рейнард.

Не лично в комнату Лианы, что, наверное, окончательно взорвало бы западный корпус, а через Марту Грей. Смотрительница постучала один раз, вошла, оглядела нашу ночную оборону и сказала:

— Куратор Арден ждёт в нижнем холле. Вид у него такой, будто он уже знает половину и недоволен второй.

— Он всегда так выглядит? — спросила Лиана.

— Нет. Иногда хуже.

Я быстро привела себя в порядок, умылась холодной водой из кувшина, натянула серую форму кандидата и спустилась вниз.

Рейнард стоял у стола в холле, рассматривая потемневший серебряный узелок Миры. В утреннем свете он казался ещё более собранным и чужим для этого старого корпуса. Чёрная форма, серебряная застёжка, холодный профиль, руки в перчатках. Кот с белым ухом сидел на подоконнике и смотрел на него с равным подозрением.

— Кандидат Вейн, — сказал Рейнард.

— Куратор Арден.

Он поднял узелок.

— Расскажите.

Я рассказала. Коротко, без украшений. Про свет на метке, про надпись, про чужую линию у двери. Не стала скрывать главное — это было бы глупо, учитывая, что он уже держал доказательство ночной попытки. Но и лишних эмоций не добавляла. Рейнард слушал молча. Марта стояла рядом, скрестив руки на груди. Лиана маячила на лестнице, делая вид, что просто любуется стеной. Торен — чуть выше. Мира вообще не притворялась и смотрела открыто.

Когда я закончила, Рейнард спросил:

— Кто ещё видел надпись?

— Никто. Я сказала Лиане, Торену и Мире.

— Это уже не “никто”.

— Они пришли к моей двери, когда кто-то пытался её открыть. Было бы странно заявить, что всё прекрасно и метка просто решила украсить ночь.

Лиана на лестнице тихо фыркнула.

Рейнард посмотрел в её сторону.

Она сразу нашла в стене что-то чрезвычайно интересное.

— Вы понимаете, что это сведения, которые могут сделать ваше положение хуже? — спросил он.

— Моё положение уже поселили в западном корпусе и попытались ночью проверить дверь. Оно не выглядит особенно довольным жизнью.

Марта Грей хмыкнула.

Рейнард — нет.

Но в его глазах мелькнуло то самое едва заметное изменение, которое я уже начала узнавать. Не мягкость. Скорее признание, что ответ не совсем глуп.

— За мной, — сказал он. — Нам нужно поговорить до Совета.

— До какого Совета?

— Академического. Ректор назначил повторную проверку вашей метки на полдень.

Я не сразу ответила.

— У меня было семь дней.

— Было.

— И они уже стали меньше?

— После ночного всплеска метки ректор получил основание ускорить проверку.

— Откуда он узнал о всплеске?

Рейнард посмотрел на потемневший узелок.

— Хороший вопрос.

Это был не ответ.

Но теперь я знала: вопрос ему тоже не понравился.

Мы вышли из западного корпуса через боковую дверь. Утро было холодным и ясным. Академия, освещённая первым солнцем, выглядела почти прекрасной: башни из белого и чёрного камня, мосты, парящие арки, внутренний двор, где адепты спешили на занятия, сияющие линии клятв в плитах. Почти можно было забыть, что под этой красотой прячется место, где человека называют ошибкой при полном зале.

Почти.

Рейнард шёл рядом, не впереди. И это почему-то ощущалось иначе, чем вчера. Не защитой. Но и не конвоем.

— Пепельные драконы, — сказала я. — Они существовали?

— Да.

Слово было коротким, но внутри меня оно отозвалось сильнее, чем все ночные догадки.

— Почему о них не говорят?

— Потому что исчезнувшие ветви удобнее помнить красивыми легендами или не помнить совсем.

— А кем они были на самом деле?

Рейнард замедлил шаг. Мы остановились у старой галереи, где стены были покрыты барельефами драконов. Большинство сияло золотом, красным, синим, белым. В самом углу, почти стёртый, я заметила серый силуэт крыла. Если бы не ночная надпись, прошла бы мимо.

Рейнард