Ирландское сердце - Мэри Пэт Келли

21 марта, 1915

– Чертова весна, – заявил Пол О’Тул, подавая мне влажную простынь из корзины с выстиранным бельем.

Я развесила тяжелую ткань на веревке и закрепила прищепками на теплом ветерке, первом в этом году.

– Мне она тоже ужасно не нравится, – согласилась я.

– Моя мать дома в Нейсе говорила: «Отличный день сушить белье». Так вот про сегодня такого не скажешь – в такой день разве что помирать хорошо, – проворчал он.

Пол передал мне следующую простынь, с которой капала вода.

– А они называют это «весенним наступлением». Время, когда первая хорошая погода позволяет им заставлять наших парней выходить из окопов согласно каким-то идиотским планам командования, которые в конце концов оказываются совершенно бесполезными. Отвоевали несколько ярдов территории, на следующий день потеряли ее, а за каждый дюйм заплачено тысячами жизней, – продолжал он.

– Но вы ведь, Пол, сами воевать не будете, – сказала я.

– И я этому безумно рад, дорогая моя Нора, – ответил он. – Только не нужно пытаться давить на мою совесть и чувство вины.

– Я бы не посмела, – успокоила его я. В любом случае это просто невозможно.

Пол по-прежнему оставался у нас в госпитале, из стратегических соображений заходясь кашлем всякий раз, когда рядом появлялся доктор Грос.

– Ума не приложу, каким образом О’Тул добился, чтобы его отправили в госпиталь, – жаловался мне доктор Грос. – У него что, отец генерал или еще кто-то?

– Еще кто-то, – фыркнула я.

Главное звание Пола О’Тула – связующее звено между американским госпиталем и британской армией, хоть он и пытается всем нам тут помогать.

– Отменный пройдоха, – отозвался о нем отец Кевин, – и вдобавок стукач. Но лучше уж знать зло в лицо.

По крайней мере, теперь, когда ко мне прикрепили Пола О’Тула, никто другой за мной уже не следил.

– Я тут организовал что-то вроде чая сегодня, когда приедет ваша подруга миссис Макбрайд с той английской журналисткой, – сообщил он мне, когда мы с ним развешивали на веревках позади американского госпиталя последнюю из наших простыней.

– Благодарю вас, – ответила я, хотя и не могла припомнить, чтобы я говорила ему об их визите.

Я уже перестала задавать Полу вопросы о том, как ему удается раздобыть все это угощение – пирожки, печенье «Мадлен», нарезанный торт «Наполеон», которые как по волшебству появлялись у него вместе со свежим молоком и даже сахаром.

– Нас там будет пятеро: отец Кевин, Маргарет, Мод, Кэролин Уилсон и я.

– А для какой газеты пишет эта самая Уилсон? – поинтересовался Пол.

– Для чикагской «Трибьюн», – ответила я, когда мы с ним брели среди деревьев с набухающими почками и цветущих нарциссов. Некогда они считались признаками возрождения жизни, но сейчас казались знаками приближающейся беды.

Зимой у нас было много раненых от разрывов снарядов в окопах, не говоря уже о бесчисленном количестве солдат, заболевших из-за того, что им приходилось жить, закопавшись в промерзшую землю, и сутками стоять в ледяной воде в траншеях. Все были ослаблены дизентерией. Пол лишь рассмеялся, когда я спросила у него, как люди там решают проблемы с туалетом.

– Дерьмо само командует нами там, – сказал он. – Оно смешивается с грязью и плывет по траншеям. Таков Западный фронт, Нора.

Но весной началась по-настоящему массовая гибель людей.

– Кэролин Уилсон – хорошая журналистка, – сказала я Полу. – Она бывала в самой гуще боев.

– Уж лучше она, чем я, – пробормотал Пол.

В свою шпионскую деятельность он вкладывал так же мало усердия, как в солдатскую службу в свое время. Так что я была в относительной безопасности. Тот «регбист», вероятно, на фронте. Надеюсь, что окоп ему достался особенно сырой.

Вторая половина дня выдалась очень теплой, и Пол вынес стол для нас на улицу, на задний двор госпиталя.

Кэролин Уилсон оказалась моложе, чем я ожидала: она рассказала, что всего пять лет назад окончила колледж.

– В Уэллсли, – уточнила она, а потом спросила, где училась я.

– В средней школе Святого Ксавье. В Чикаго.

Отец Кевин и Мод так и не приехали, а у Маргарет был срочный вызов к больному, так что мы с Кэролин сидели одни. Пол, воображая из себя французского официанта, налил нам чая и принес тарелку с печеньем «Мадлен».

– Я, конечно, знаю ваш город, – сказала Кэролин. – Мне пришлось прожить там некоторое время, прежде чем «Чикаго Трибьюн» командировала меня в Париж как раз перед началом войны. Счастливый перелом в судьбе.

– Да уж, счастливый, – повторила за ней я.

– Конечно счастливый, – подтвердила она, но затем, видимо, уловив мою интонацию, добавила, что, разумеется, предпочла бы, чтобы никакой войны не было.

– Разумеется, – снова повторила я. И замолчала.

Почему я так сурова с ней? В конце концов, она всего лишь выполняет свою работу.

– Мне понравилась ваша статья о том, как французские женщины вяжут, – наконец сказала я.

– Они так быстро и ожесточенно звенят своими спицами. Как будто их свитеры, шарфы и носки не просто должны согреть их p’tit plouplou^[163], а еще каким-то образом защитить его от пуль и минометного огня.