Черепаший вальс - Катрин Панколь

— Я хотел бы встретить девушку, которая не умеет «делать», у которой нет плана карьеры, которая не умеет считать, водить, не умеет даже ездить в метро. Девушку, которая живет среди книг и пьет литры чая, гладя старую кошку, которая сидит у нее на коленях!

Ширли была в курсе романа своего сына с Шарлоттой Брэдсберри. Гэри ничего ей не сказал, но лондонские слухи расписали все в подробностях. Они познакомились на дне рождения у Мальвины Эдвардс, одной из законодательниц лондонской моды. Шарлотта оправлялась от двухлетнего романа с женатым человеком, который порвал с ней по телефону, причем жестокие слова подсказывала ему на ухо жена. Об этом говорил весь Лондон. «Честь под угрозой!» — вопила улыбка Шарлотты Брэдсберри, которая опровергала сплетни со скучающей гримаской, подыскивая при этом кого-нибудь, с кем показаться, чтобы заставить умолкнуть злые языки: какая ведь появилась возможность куснуть главную редакторшу «Нерва», журнала, который изящно и метко гарпунил своих жертв. И тут ей встретился Гэри. Он, конечно, моложе, но при этом обаятельный, загадочный, никому не известный в маленьком мирке Шарлотты Брэдсберри. Он оставлял простор для тайны, недомолвок и догадок. Она «делала» что-то новенькое. Он был красив, но сам этого не понимал. У него явно были деньги — он не обращал на них внимания. Он не работал, играл на фортепьяно, гулял по паркам, читал до темноты в глазах. Ему можно было дать от восемнадцати до двадцати восьми, в зависимости от предмета беседы. Если говорили о современной жизни, о состоянии метро, о ценах на квартиру, он делал удивленное лицо, как у юнца. Как только речь заходила о Гете, Теннеси Уильямсе, Ницше, Бахе, Коле Портере[111]или Сати, он мгновенно взрослел и высказывался основательно, как эксперт. Прямо ангел, ангел, вызывающий неистовое желание склонить его к падению, сказала себе Шарлотта Брэдсберри, заметив Гэри возле пианино, и если я не наложу на него лапу первой, его уведут у меня из-под носа. Она покорила его, оставив в убеждении, что он спас ее от всех недотеп-поклонников, что роились вокруг и жужжали как осы. «Вот скучища! Вот убожество! А ведь мне лучше всего дома, с книжкой “Прогулки одинокого мечтателя”[112], старой кошкой на коленях и чашечкой чая! Я готовлю номер, посвященный Руссо, возможно, вам будет интересно поучаствовать?» Гэри был очарован. Она не лгала: она действительно изучала Руссо и французских энциклопедистов в Кембридже. С тех пор они не расставались. Она ночевала у него, он ночевал у нее, она пыталась привить ему манеры светского льва, делая из ребенка, из черновика человека — безупречный шедевр. Она водила его в театры, на концерты, в прокуренные джазовые клубы, на чопорные благотворительные вечера. Она купила ему пиджак, второй пиджак, галстук, второй галстук, свитер, шарф, смокинг. Он уже не был тем неуклюжим верзилой, что изучал музыку, сидел в четырех стенах и наблюдал за белками в парке. «А ты знаешь, что белки умирают от болезни Альцгеймера? — шепнул как-то Гэри на ухо Шарлотте, с энтузиазмом вернувшись к излюбленной теме. — Они становятся слабоумными и забывают, куда спрятали свой запас орешков на зиму. Они умирают от голода буквально у корней дерева, где спрятан их запас». «А-а…» — обронила Шарлотта, приподняв солнечные очки, открывая прекрасные глаза, не замутненные и тенью сочувствия к бедным белкам-маразматичкам. Гэри почувствовал себя ужасно ребячливым и одиноким.

— А Гортензия? Что она говорит? — спросила Ширли.

— О чем?

— О… Ну ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Вернее, кого.

Он принялся с удвоенным пылом крошить петрушку и ветчину, добавлять перец, крупную соль. Попробовал фарш, добавил еще дольку чеснока, панировочные сухари.

— Она дуется. Ждет, когда я позвоню. А я не звоню. Что я ей скажу?

Он разложил фарш по помидорам, открыл разогретую заранее духовку, насупился, выбирая время на таймере.

— Что я очарован женщиной, которая обращается со мной как с мужчиной, а не как с приятелем? Ей будет обидно…

— Тем не менее это правда.

— Нет у меня желания говорить ей эту правду. Ну, расскажу я, а потом…

— Опа! — улыбнулась Ширли. — Страх мужчины перед объяснениями, классика!

— Послушай, если я поговорю с Гортензией, я буду чувствовать себя виноватым… И хуже того, я буду вынужден очернять Шарлотту или преуменьшать место, которое она занимает в моей жизни…

— В чем виноватым?

— У нас был негласный договор с Гортензией: не влюбляться ни в кого другого… пока мы не станем достаточно взрослыми, чтобы любить друг друга… в смысле, по-настоящему любить…

— Не слишком ли смелое решение?

— Я тогда не знал Шарлотту… Это было раньше.

Ему казалось, это было в прошлом веке! Жизнь его превратилась в какой-то вихрь. Конец охоте на клевых телок. Место оккупировано чаровницей с длинной шеей, узкими крепкими плечами, руками, сверкающими, как жемчужное ожерелье.

— И теперь…

— Мне все надоело. Гортензия не звонит. Я не звоню. Мы не звоним. Я могу еще проспрягать в будущем времени, если хочешь.

Он открыл бутылку бордо и понюхал пробку.

Ширли чувствовала себя не в своей тарелке, когда речь заходила о личной жизни сына. Пока он был ребенком, они говорили обо всем на свете. О девушках, о «тампаксах», о желании, о любви, об отрастающей бороде, о книгах-шедеврах и бульварных романах, о фильмах, которые нужно смотреть кадр за кадром, и фильмах-гамбургерах, о музыке для танцев и музыке для души, о кулинарных рецептах, о старых винах, о жизни после смерти и о роли отца в жизни мальчика, который его не знал. Они вместе взрослели, делили тяжкий секрет, противостояли угрозам и опасностям и всегда шли по жизни вдвоем, рука об руку. Но теперь… Это был мужчина, заросший волосами, с большими руками, большими ногами, низким голосом. Она терялась перед ним. Она больше не осмеливалась задавать вопросы. Она предпочитала, чтобы он сам все рассказывал.

— Ты сильно привязан к Шарлотте? — спросила она в конце концов, слегка кашлянув, чтобы скрыть растерянность.

— Она меня зачаровала… — Ширли подумала, что это довольно двусмысленное слово. Гэри улыбнулся, узнавая мамину гримаску — глаза Ширли щурились, безмолвно вопрошая, — и продолжил:

— Она красивая, умная, забавная, интересная, остроумная, образованная… Мне нравится спать с ней, нравится, как она ужом скользит в мои объятия, как забывается в любви, так что я кажусь сам себе потрясающим любовником. Она — настоящая женщина. И она — личность. Не клевая телка!

Ширли грустно улыбнулась. А вдруг для Джека, человека в черном, который ей оставил шрамы на сердце и на коже, она была всего лишь клевой телкой?

— Я многому учусь, когда я с ней… Она интересуется буквально всем. Удивляюсь только, что она во мне нашла!

— Она нашла в тебе то, чего не находит в других мужчинах, слишком занятых погоней за собственной тенью, за карьерой: любовника и сообщника. Она добилась успеха, ей ментор ни к чему. У нее есть деньги, связи, она красива, она свободна, она появляется с тобой в свете, потому что ей это приятно…