Сашенька - Саймон Себаг-Монтефиоре

— Вы, должно быть, Катенька Винская? Добро пожаловать, проходите! Мы с нетерпением ждали вас!

— Он говорил по-русски с сильным одесским акцентом, который она слышала лишь в старых фильмах. — Спасибо, что приехали встретиться с нами! С нами? С кем это — с нами? Хозяин обратился к шоферу:

— Ладно, Артем, до одиннадцати ты свободен.

Похоже, что Артема это огорчило: он вышел из кухни тяжелыми шагами, резко толкнув дверь. Но после его ухода Катенька почувствовала себя свободнее.

— Проходите, располагайтесь, — пригласил неряшливый господин. — Я Паша Гетман.

«Ага, — подумала Катенька, — вот, значит, как выглядит настоящий олигарх, миллиардер, который небрежно разгуливает по коридорам и кабинетам самого Кремля!» Но хозяин отвлек ее от этих мыслей — он подставил ей стул.

— Мама, иди сюда. Неси медовик. Он готов? — Затем повернулся к Катеньке.

— Какой чай предпочитаете? А молоко какое? Приступим?

Павел, казалось, ни минуты не мог усидеть на месте.

В нем так и бурлила энергия. Его перебил телефонный звонок, Павел ответил по-русски, потом перешел на английский. Казалось, он обсуждает цены на нефть.

Потом, прикрыв трубку огромной мягкой ладонью, он сказал:

— Катенька, познакомьтесь с моей мамой, Розой Гетман.

«Значит, — подумала Катенька, — это и есть мои работодатели». Она внимательнее посмотрела на женщину, которая приближалась к ней с серебряным подносом в руках. Из голубого фарфорового чайника шел пар. На тарелке были разложены медовики и куски яблочного штруделя, а чашки из сервиза были расставлены на блюдечках. Поставив поднос на стол, Роза Гетман принялась разливать чай.

— Паша вечно куда-то спешит, — объяснила она Катеньке, посмотрев на сына с улыбкой.

— Нет времени на пустяки, жизнь и так коротка, а мои враги хотят сделать ее еще короче. Поймешь это — поймешь все, — объяснил Павел, который, казалось, мог вести несколько разговоров одновременно.

Катенька не знала что и думать об этих одесситах, которые казались такими высокомерными, такими умными, такими нерусскими (из жалоб дедушки она знала, что большинство олигархов — евреи), что она чувствовала себя рядом с ними жалкой провинциалкой.

Но тут, когда ее настроение снова упало, Роза подала ей тарелку.

— Попробуйте медовик. Вы такая худенькая, мы должны вас откормить. Скажите, дорогая, как прошел полет? Вам понравился отель?

— Боже, прекрасно, — ответила Катенька. — Я раньше никогда не летала, а отель просто великолепен. Этот завтрак, пушистые полотенца…

Катенька осеклась и вспыхнула, вновь почувствовав себя провинциалкой.

Роза наклонилась вперед и коснулась ее руки.

— Я так рада, — сказала она с тем же одесским акцентом, что и у Паши. Она была одета с неброской элегантностью; Катенька с восхищением рассматривала ее шелковый шарф. Ее некогда белокурые, а теперь седые волосы были завиты на манер кинодив пятидесятых. На ней были блузка из кремового шелка, непритязательная плиссированная юбка, а из драгоценностей — только лишь обручальное кольцо и брошь в виде бабочки, украшавшая кашемировый кардиган. Но более всего на Катеньку произвело впечатление ее некогда красивое — нет, до сих пор очень красивое — лицо, бледная кожа, теплые голубые глаза самого необычного оттенка, какой ей только доводилось встречать.

Паша закончил разговор, но почти тут же зазвонил большой телефон на столе. Он нажал кнопку и начал по-русски вести беседу о художественном аукционе.

— Мама, начинайте без меня, — произнес он, вновь прикрывая трубку ладонью. Теперь Катенька могла сосредоточить все внимание на этой незнакомке, немолодой, но почему-то очень симпатичной ей женщине, у которой — Катенька вдруг это поняла — было все, только счастья не было.

— Я так рада, что вы приехали, — сказала Роза. — Мы хотим провести историческое исследование, поэтому я обратилась к академику Белякову.

— Вы специалист по восемнадцатому веку? — серьезно спросила Катенька, доставая из рюкзака записную книжку.

— Нет, конечно же! — вмешался Павел, опуская трубку телефона. — Я начинал в Одессе с продажи билетов на концерт — с того момента размах увеличился. Сначала торговал металлами, потом машинами, потом нефтью и никелем, но о восемнадцатом веке я не знаю ничего. Мама тоже…

— Паша, не будь таким напыщенным индюком, — сказала Роза. — Катенька, нам нужен лучший историк — профессор порекомендовал вас. Вам же доводилось проводить исследования? Вы работали в архивах?

— Да, в государственном архиве, над законодательными инициативами Екатерины Второй, а недавно над своей диссертацией «Влияние на местные органы власти и управления указа Екатерины Второй от 1775 года…»

— Отлично, — воскликнула Роза, — потому что мы хотим, чтобы вы провели генеалогическое исследование.

— Хотим раскопать историю нашей семьи, — добавил Павел.

— Выяснить происхождение вашей семьи начиная с восемнадцатого века?

— Нет, дорогая, — ответила Роза, — только с двадцатого. Мы хорошо заплатим. Пятьсот долларов в месяц вас устроит?

У Катеньки по спине пробежал холодок. Она расправила плечи.

— Нет-нет, не стоит. — Предложенная сумма вызвала тревогу, это было больше чем слишком много, а значит, что-то было нечисто. Что бы сказал ее отец? Что касается Клопа, то он относился к этим олигархам как к антихристам. — Думаю, эта работа не для меня. Я специалист только по восемнадцатому веку.

— Другими словами, вы отказываетесь от этой работы? — Павел посмотрел на мать, взял чашку чая.

— Паша! — одернула сына Роза. — Не дави на нее. Она вправе задавать вопросы.

Она повернулась к Катеньке.

— Это ваша первая работа, не так ли?

Первая работа, первая поездка за границу, первый олигарх, первый дворец — все первое. Катенька кивнула.

— Слушайте, — сказал Павел. — Вы работали с одними архивами, почему бы не поработать с другими? Какая разница? Екатерининские архивы, сталинские архивы…

Катенька напряглась. Сталинская эпоха! Еще один тревожный звоночек! Вот в эту эпоху заглядывать никак не следовало! «Никогда не спрашивай у людей, чем занимались их деды», — как-то сказал ей отец.

«Почему?» — «Потому что одни деды доносили на других!» Однако ее многоуважаемый руководитель, академик Беляков, бросил же ее в этот серпентарий.

Она преодолела немалый путь — как ей теперь уезжать?

Она глубоко вздохнула, чувствуя полнейшую неуверенность.

— Я не могу этим заняться. Я не знаю этот период и не хочу ввязываться в то, что имеет отношение к партии и органам безопасности, — ответила она с горящими щеками. — Я плохо знаю Москву и не могу принять этот непомерный гонорар. Вы обратились не к тому человеку. Я чувствую свою вину, потому что вы оплатили мне перелет и отель, но обещаю, я возмещу все расходы…