Синьора да Винчи - Робин Максвелл

— Изумительно потрудился Пинтуриккьо[47]над моим жилищем, что скажете, Катон? — спросил понтифик, заметив, что я неотрывно смотрю на фреску.

— Это он вам все заново здесь расписал? — поинтересовалась я.

— Этот живописец уже четверть века трудится в Ватикане, — с улыбкой ответил Родриго и, искоса взглянув на меня, заметил:

— Он, конечно, не Леонардо, но, может быть, нам и впрямь пригласить вашего племянника в Ватикан?

— Простите, ваша милость, — кивком указала я на фреску над камином, — но не Исида ли та дама на троне?

— Она самая.

— В таком случае осмелюсь предположить, что муж по правую руку от нее — не кто иной, как Моисей, а по левую, как мне думается, должен сидеть сам Гермес Трисмегист?

— Ваш глаз падок на ереси, друг мой.

От изумления я лишилась дара речи. Предпочтения Родриго Борджа, разумеется, не были для меня тайной, но я никак не ожидала, что он решится так откровенно выставлять напоказ свою склонность к герметизму.

«В этом и состоит сущность абсолютной власти, — решила я. — Заняв высокую позицию, человек начинает верить в свою недосягаемость и непогрешимость. В свое богоподобие».

Я возблагодарила судьбу, что в создавшемся критическом положении обрела в могущественнейшей персоне всего христианского мира родственную душу, одержимую той же целью, что и я сама.

— Да, — беспечно повторил Родриго и, прищелкнув пальцами, заказал еще вина слуге в шелковом облачении. — Я потом покажу вам и другие фрески. Гермеса вы снова увидите в зале Сивилл, а позади вас, под драпировкой, — он указал на затянутую холстом стену, — воистину изумительная сцена. Бык — символ рода Борджа, и в Египте тоже был свой бык — Апис.

— Апису поклонялись как богу солнца Осирису, если не ошибаюсь, — сказала я.

— На моих фресках египтяне поклоняются и святому кресту, и пирамидам, и быку тоже, — кивнул Родриго.

— Кончится тем, что они обожествят и тебя, Родриго, — колко заметил Асканио Сфорца.

— Еще бы! — коварно ухмыльнулся понтифик. — А теперь, Катон, поведайте нам, как идут дела во Флоренции и у настоятеля монастыря Сан-Марко.

Смакуя подробности, я пересказала им проделки Леонардо с копией плащаницы. Папа и кардинал словно вросли в кресла и на всем протяжении моего повествования, пока я излагала им наши неудачи с разлагающимся на глазах трупом, алхимические экзерсисы и волшебство камеры-обскуры, они ни разу не шелохнулись.

— Когда же сей шедевр будет явлен публике? — поинтересовался Родриго.

— В праздник Пасхи в Верчелли Бьянка Сфорца, христианнейшая императрица Священной Римской империи, впервые за сорок пять лет представит паломникам реликвию савойского рода — Лирейскую плащаницу.

— Значительно усовершенствованную, кстати, — заметил с сардонической усмешкой понтифик.

— И превосходящую все мыслимые пределы, — добавила я. — Думаю, наше творение вкупе с маниакальным святошеством Савонаролы обеспечит первоначальный успех нашего сговора.

— Что ж, — выпрямившись в кресле, вымолвил Папа, — пришла пора мне ознакомить вас со второй частью его фабулы. Первая была, скажем так, научного свойства, а вторая, думается мне, по характеру скорее политическая, стратегического толка.

«Политическая?» — про себя озадачилась я. Из всех общественных наук политика, сильная сторона у Лоренцо, у меня оставалась самым слабым звеном.

— Мой братец Лодовико Il Moro, — сообщил Асканио, — из жадности и мести привел в действие цепную реакцию в высшей степени нежелательных событий, которые неминуемо скажутся на всей Италии. И поскольку остановить их никак невозможно, мы изыскали благоприятный способ употребить их себе на пользу. Но в этом нам снова понадобится художественный дар вашего Леонардо.

— Равно как и непомерный аппетит Савонаролы к самовозвеличиванию, — добавил Его Святейшество.

— И то и это мы имеем в избытке, — сказала я.

Родриго откинулся на спинку кресла и забарабанил пальцами по его позолоченному подлокотнику в виде когтистой лапы.

— Что вам известно о французском короле Карле? — спросил он.

— Ничего, кроме его репутации завистника и распутника, — удивленно ответила я.

Родриго и Асканио заговорщицки переглянулись.

— Умножьте это во стократ, — с натянутой улыбкой сказал кардинал, — и представьте себе действо, в котором и Il Moro, и король французский, и Савонарола станут невольными участниками, вместе приводя нашего любимейшего проповедника к трагическому финалу.

— Лучшее увеселение и придумать трудно, — заметил понтифик.

— В таком случае, — вымолвила я, — для выполнения подобного замысла мне остается лишь получить указания для племянника.

— Принеси письмо Il Moro, — попросил друга Родриго, — и посвяти Катона во все подробности.