Язычники - Шеридан Энн

Глаза Фелисити расширяются от страха, ее руки снова тянутся к ребенку. — Нет, — паникует она. — Не к Роману. Куда угодно, только не туда.

Я качаю головой, не понимая. — Но Роман — его отец, — говорю я ей, не в силах понять, что на самом деле значит держать этого ребенка подальше от него, и, несмотря на ее желания, это просто не то, что я могла с ним сделать. — Он думает, что потерял этого ребенка. В течение нескольких месяцев это убивало его. Он никогда бы не причинил ему вреда. Роман был бы лучшим отцом, который может быть у ребенка.

Видя, что она слишком слаба, чтобы держать своего ребенка, я беру ее за руку и сжимаю, не желая, чтобы она чувствовала себя одинокой. — Я знаю, — выдыхает она, когда слеза скатывается по ее щеке, ее голос едва слышен как шепот. — Он был бы всем миром для Романа, но быть любимым Романом или кем-либо из них — значит прожить свою жизнь в страхе. Я не хочу этого для своего сына. Любовь к нему не принесла мне ничего, кроме боли и страданий. Мой сын, — рыдает она. — Он достоин большего.

У меня болит в груди, когда понимание прорывается сквозь меня, как никогда раньше, ее слова задевают меня слишком близко к сердцу. Она права. Каждое чертово слово верно. Быть любимой и обожаемой братьями ДеАнджелис — значит жить жизнью, полной душевной боли и страха, и хотя для нее это ужасно, для меня никогда не было ничего более волнующего.

Слезы текут по моему лицу, и я без сомнения осознаю, что не смогу уберечь это драгоценное дитя от его отца, поэтому я обещаю ей единственное, что могу. — Со мной твой ребенок будет в безопасности, — говорю я ей. — Клянусь, у него будет счастливая жизнь.

Фелисити испускает последний вздох, и все ее тело приваливается к стене, когда ее рука выпадает из моей. Всепоглощающее горе захлестывает меня, и болезненные рыдания вырываются из глубины моей груди, когда я держу ее новорожденного сына, плачущего у меня на руках.

Меня охватывает беспокойство. Как, черт возьми, я должна вытащить нас отсюда, не говоря уже о том, чтобы заботиться о нем? Все, что я знаю, это то, что, если я не заберу этого ребенка отсюда сейчас, у него не будет ни единого шанса. Рыдания вырываются из глубины моей груди, когда я осторожно укладываю его на живот матери. Он все еще связан пуповиной с ней, и, если я быстро что-нибудь не придумаю, нам обоим крышка.

Выбегая из камеры, я падаю рядом с охранником и начинаю ощупывать его тело. Он шевелится от моего прикосновения, и в тот момент, когда мои пальцы сжимаются вокруг ножа, я вскакиваю на ноги и сильно бью его по голове, убеждаясь, что он цел и действительно отключился.

Тяжело сглатывая, я возвращаюсь в камеру и делаю прерывистый вдох, надеясь, никоим образом не навредить ребенку. Я вытаскиваю резинку из своих растрепанных волос и туго завязываю ее вокруг основания пуповины, прежде чем взять нож и разрезать ее.

Ребенок плачет, и я засовываю нож за пояс брюк, прежде чем снова подхватить его на руки. — Прости меня, — шепчу я, слезы жгут мне глаза, когда я пытаюсь утешить эту милую маленькую душу. Затем, бросив последний взгляд на Фелисити, я прерывисто вздыхаю и поднимаюсь на ноги, зная, что в тот момент, когда я наконец вернусь к парням, мне придется объяснить все, что только что здесь произошло, и это сокрушит Романа.

Мои колени дрожат подо мной, и я поворачиваюсь, чтобы выйти из камеры, когда голос прорывается сквозь тяжелую тишину. — Куда, черт возьми, ты собралась? — Говорит Джованни, выходя из тени и направляясь ко мне, останавливая меня в камере своим большим телом.

Я тяжело сглатываю, крепче сжимая невинную жизнь в своих руках, и начинаю пятиться, боясь подпустить его еще ближе. Я вытаскиваю нож обратно, но против кого-то вроде него у меня нет ни единого гребаного шанса.

Джованни опускает взгляд на своего новорожденного внука и направляется к камере, его глаза темнеют от какого-то безумного плана, который он вынашивает. Он переводит свой тошнотворный взгляд на безжизненное тело Фелисити, распростертое на полу его грязной камеры. — Позор, — бормочет он, медленно возвращая свое внимание ко мне, даже не потрудившись взглянуть на оружие в моей руке. — А я то надеялся использовать ее против своего сына, но теперь у меня есть ты.

— У тебя ничего нет, — выплевываю я, и в этот момент его рука молниеносно поднимается и ударяет меня по лицу. Сила его удара отбрасывает меня к стене, и я вскрикиваю, когда он делает шаг ко мне, выхватывает нож и сжимает руку на моем горле, что в миллион раз хуже того, что когда-либо делали со мной парни.

Я хватаюсь за ребенка, крепко прижимая его к груди, страх охватывает меня, как никогда раньше, потому что теперь мне нужно защищать не только себя, но и этого ребенка.

Джованни не отпускает мое горло, продолжая сжимать его, а его глаза мерцают отвратительным весельем. Я чувствую, что мне не хватает кислорода, а руки слабеют с каждой секундой. Пройдет совсем немного времени, и я потеряю сознание или умру, а когда это произойдет, игра будет окончена.

Моя хватка на ребенке ослабевает, и я судорожно пытаюсь удержать его. Он быстро ускользает из моей хватки, я хватаю ртом воздух, но ничего не нахожу. Черные точки появляются в моем зрении, когда мои легкие кричат, требуя кислорода, а я не могу удержать ребенка. Он выпадает из моих рук, и я смотрю сквозь тяжелые веки, как Джованни ловит его и прижимает к своей груди, в его глазах плещется победа.

— Похоже, удача изменила направление, — говорит мне Джованни, указывая на кричащего ребенка, прижатого к его груди. — Посмотри хорошенько, мисс Мариано. Это величайшее оружие, которое ты когда-либо видела. Мои сыновья никогда не увидят, как оно грянет.

И вот так просто остатки моего кислорода сгорают, как бесполезное пламя, и мой мир погружается во тьму. Меня бросают на безжизненное тело Фелисити, и последнее, что я слышу, — это злобный смех Джованни, когда он захлопывает дверь камеры и запирает меня внутри, его смех разносится вверх по винтовой лестнице