Дочь Клеопатры - Мишель Моран

Я не позволила хоронить его без мавзолея. Опасаясь, что последняя из Птолемеев наложит на себя руки, Октавия написала Августу, и тот согласился. Тело брата целых три месяца оставалось в святилище Аполлона, в то время как над усыпальницей денно и нощно трудились рабочие, снятые со строительства Пантеона, базилики и римских бань. Все это время я не появлялась на людях, разве что кто-нибудь сам навещал меня.

Впервые услышав о гибели Александра, Марцелл сгоряча поклялся отомстить Ливии, а то и Августу, но я убедила его подождать и не восставать против дяди даже на словах. Зачем превращаться в очередную жертву, если достаточно потерпеть еще немного — и сделаться императором? Но и когда весна растопила зиму, его гнев не остыл. Когда сам Красный Орел развесил по Риму воззвания, в которых клеймил семью императора как убийц, обращающихся с гостями, словно с рабами, безнаказанно лишая их жизни, Марцеллу этого было мало. Обвинение так никому и не предъявили. Луция, несмотря на то что он выжил и мог описать нападавших, ни о чем не расспрашивали. Никто и не заикнулся о том, почему Александра нашли в его комнате — так, словно их близости вообще не существовало.

Я принимала пищу в одиночестве. Работала в одиночестве. А потом попросила разрешения переселиться из спальни, которую некогда разделяла с братом. Октавия отвела мне новую комнату, рядом с Антонией. Девушка навещала меня вечерами и приносила еду.

— Может, вернешься в триклиний? — спросила она однажды.

— Нет, — покачала я головой, — пока мавзолей не достроят.

— Но ведь он готов, — возразила она. — Погребение состоится завтра.

Я поморгала, глотая слезы. Жрецы Исиды и Сераписа искусно забальзамировали холодное тело, и мне каждый день разрешали навещать его в храме. Как жить дальше, когда брата больше не будет рядом?

— Кажется, осталось еще кое-что доделать.

— Ты что, собираешься строить гробницу до бесконечности? — воскликнула Антония.

Я повернулась и посмотрела в ее невинные серые глаза.

— Да. Собираюсь.

И сделаю мавзолей своим вторым домом. Когда Август вернется и выдаст меня за какого-нибудь одряхлевшего сенатора, я буду оставлять мужа при любой возможности. И пусть не разыскивает пропавшую женушку, иначе найдет меня уснувшей в объятиях Александра, в холодной мраморной вечности.

На глазах у Антонии заблестели слезы.

— Это противоестественно.

— Конечно. Как и смерть моего брата.

Похороны начались на Палатине. Когда процессия тронулась вниз по извилистым улицам, тысячи людей присоединились к ней, чтобы увидеть убитого египетского царевича. Рабы несли гроб на руках, а впереди шествовала семья императора. Я шагала рядом с братом, а за мной — Витрувий со своим сыном. Луций рыдал, словно человек, совершенно убитый горем. Страдания сильно ожесточили мое сердце, иначе, наверное, я подошла бы утешить несчастного. Однако в душе не осталось ни капли сочувствия. Оно закончилось, как и жизнь Александра.

Мы приближались к мавзолею по Аппиевой дороге, и мне вдруг подумалось: возможно, убийца брата шагает сейчас между нами. Но на каждом лице, куда ни взгляни, была написана искренняя скорбь. Октавия то и дело содрогалась от рыданий. Египетский жрец искусно скрыл следы шрама; Александра легко можно было принять за спящего, если бы не прозрачная вуаль на лице. На роскошных кудрях (брат обожал их расчесывать) — темных, сверкающих, как и прежде, поблескивала жемчужная диадема. Последний мужчина из Птолемеев, наша единственная надежда на возвращение. Мой брат и мой самый лучший друг. Вот и окончилась его недолгая жизнь.

Мы вошли под холодные своды гробницы, и Юлия подавила громкий всхлип. Над саркофагом висело панно из мрамора, ее подарок в честь нашего дня рождения. Близнецы. Когда кратковечный Кастор покинул наш бренный мир, бессмертный Поллукс последовал за ним на небо. Теперь Александр ожидает меня в Элизиуме.

Распевая священные песни Египта, не известные никому из римлян, жрецы Исиды и Сераписа поместили брата в саркофаг. Витрувий закрыл ладонью глаза, когда я положила туда же и свой альбом с рисунками. Крышку начали опускать. У меня подкосились ноги. Марцелл подставил плечо, а Юба странно поморщился, словно его беспокоила скрытая боль. Его взгляд, устремленный на нас, был тверже оникса, и я подумала: «Если в мире осталась хотя бы толика справедливости, брат будет отмщен».