Загадка Бомарше - Людмила Котлярова

Репетиция сильно утомила Феоктистова, хотя он почти ничего не делал, просто сидел и наблюдал. Но внутри себя он кипел от злости. Ему почти ничего не нравилось из того, что делал режиссер, и как играли актеры. Во всем этом было что-то неизгладимо провинциальное. Пару раз он все же не вытерпел и попытался вмешаться в процесс. Его вежливо выслушали, но все продолжалось в том же ключе. Он окончательно понял, что тут он никому не нужен, что никто не станет прислушиваться к его замечаниям. Он вполне мог уйти из зала, и никто бы не обратил внимания на его исчезновение. И он так бы и сделал, если бы знал, куда идти. Опять гулять по этому городишке? Нет, это занятие его больше не привлекало, оно навивало на него уныние от окружающей серости и разрухи. Поэтому он стоически досидел до конца и даже когда все ушли, остался на прежнем месте.

Феоктистов смотрел на пустую сцену, он думал о том, что когда-то в молодости отдал бы все за репетицию его пьесы где угодно. А сейчас он с удовольствием бы забрал свое произведение и послал бы все к чертям, но не может, у него договор с театром, а ему по зарез нужны деньги. В последнее время его работа приносила их невероятно мало. Пьесы вдруг почти в одночасье перестали ставить, а те, что шли, словно бы по команде после двух-трех спектаклей исчезали из репертуаров театров. Долго он не мог понять, что происходит, даже подозревал кое-кого в интригах. Пока один доброхот, почти не скрывая радости, что может его ужалить, объяснил ему, что он более не современен, что сейчас в моде совсем другие драматурги, а ему пора на покой.

Тогда Феоктистов едва не ударил его бутылкой коньяка, который доброхот с огромным удовольствием поглощал за его счет. Но в последний миг сумел сдержаться, просто вычеркнул этого человека из списка своих знакомых. При этом он не мог не признать его правоту, он, в самом деле, утратил некую таинственную связь с действительностью. Раньше она у него была, и он этим даже гордился, а с какого-то момента вдруг исчезла. Когда и почему это случилось, он, Феоктистов, не заметил, скорей всего это происходило постепенно. Но когда он это осознал и попытался восстановить утраченное, то увидел, что ничего не получается. Никто не желал всерьез иметь с ним дела. Пьесы больше не ставились, их даже не хотели читать. И однажды Феоктистов почувствовал, что на нем клеймо человека, который вышел в тираж. Все его видят и соответственно себя и ведут.

Феоктистов посмотрел на часы. Было уже довольно поздно, скоро театр закроют, и он тогда не выберется отсюда. А уже хочется есть. Он встал и направился в вестибюль.

Внезапно он остановился. Прямо перед ним в фойе театра Аркашова с ведром и шваброй мыла полы.

— Что это вы тут делаете? Вас что, лишили роли в спектакле, и вы решили переквалифицироваться?

Аркашова на миг оторвалась от своего занятия и посмотрела на Феоктистова.

— Нет, не лишили. Я же вам говорила, что подрабатываю.

— Ах, да. Что-то припоминаю. И часто вы тут трете полы?

— Каждый вечер.

— А нельзя это делать хотя бы через день?

— Нельзя.

— Можно узнать почему?

— Таково распоряжение администрации.

— А вы всегда следуете чужим инструкциям? Даже если они нецелесообразны?

— Не вижу никакой нецелесообразности в чистоте, — пожала плечами Аркашова.

— Да я сейчас не об этом. Просто все правила и инструкции создаются людьми, которые не способны на что-то более значительное. Вот они и ограничивают других. А удел серой посредственности подчиняться всем этим глупостям.

Вместо ответа Аркашова повернулась к нему спиной и молча продолжила работать.

— Вот вы сейчас, очевидно, обиделись, — продолжил Феоктистов, слегка закипая. — Но в глубине души вы понимаете, что я прав.

— Я не обиделась. Мне просто неприятно ваше высокомерие.

— Что поделать, если я на самом деле высок, а другие малы. К тому же у меня нет никаких причин скрывать это.

— Иногда об этом лучше просто промолчать.

— Чем же это лучше?

— Тем, что при этом вы не задеваете других.

— Ха-ха, — рассмеялся он. — Буду я заботиться о каких-то мелких людишках.

— А я не говорю о мелких, я говорю о выдающихся.

Феоктистов демонстративно оглянулся вокруг.

— Здесь, кроме нас с вами, никого нет. Уж не себя ли вы имели виду?

— Нет, свое место я знаю.

— Ну, да помню. Свой шесток и все такое — философия маленького человечка. Вы мне лучше скажите, кого вы имели в виду? Кто это у нас такой выдающийся, которого я невзначай задел.

— Если его сравнить с вами, то все ваше величие не разглядишь даже в лупу.

— Вы меня заинтриговали. Так кто же Он?

— Бомарше.

— Чем же я его задел?

— В вашей трактовке он слишком самодостаточная личность. А он не был таким.

Феоктистов деланно рассмеялся.

— Может, вы еще скажете, что он был неполноценен?

— Ну, зачем же так утрировать. Он просто был не достаточен. В нем не было полноты. И он никогда не ставил себя на пьедестал. Он к нему лишь стремился. И немало в этом преуспел. А одна из причин этого — именно в ощущении своей недостаточности. Если бы было иначе, он черпал бы силы только из самого себя и быстро бы выдохся, сгорел.