Плач Минотавра - Хавьер Аспетья

— Ты звала меня, госпожа.

— Я хочу, чтобы мы немедленно сделали привал. Мне нужно передохнуть.

Военачальник, прищурив глаза, посмотрел на солнце.

— Царевна, мы должны прибыть в Кносс до заката. Царевич ждет нас. К тому же здесь нет места, достойного дать вам приют.

— Пошли в Кносс гонца, пусть передаст Миносу, что мы приедем только завтра. А моя свита пока найдет мне место для отдыха.

Небольшой караван сошел с дороги и углубился в дубовую рощу. Выйдя на опушку, слуги остановились, и Пасифая спустилась с носилок. Ей хотелось отсрочить приезд в каменный город и расстроить тем самым, пусть и немного, планы своего жениха.

У подножия ближнего холма придворные дамы Пасифаи нашли небольшую пещеру, в которой жила полоумная старуха, с радостью согласившаяся приютить царевну.

— Какая прекрасная лента схватывает твои волосы, — заявила старуха, лишь увидев Пасифаю, — а мои шпильки совсем старые, грубые — того и гляди рассыплются. Подари мне эту ленту.

Пасифая со смехом развязала ленту и отдала ее старухе. Та в свою очередь вытащила изъеденные временем шпильки, державшие пучок седых волос, и отдала их Пасифае.

Вместе со старухой царевна вошла в пещеру, а ее свита отправилась в лагерь, разбитый охраной неподалеку. На огне стоял небольшой котелок с ароматно пахнущим супом.

— Какие у тебя красивые сандалии, — сказала старуха, лишь только они вошли в пещеру, — а мои-то совсем износились, того и гляди развалятся. Подари мне свои.

Пасифая, смеясь, скинула обувь и отдала старухе. Та тоже сняла свои старые сандалии и протянула их девушке. Ноги старухи были гораздо меньше, чем у Пасифаи, и ее сандалии сильно жали царевне.

После этого старуха разлила суп из котелка в две плошки и отдала одну Пасифае. За ужином женщины не проронили ни слова. Доев свой суп, старуха сказала:

— Твое пурпурное платье такое легкое и красивое, а моя шерстяная юбка изъедена временем и весит больше, чем греет. Подари мне свое платье.

Пасифая, смеясь, разделась и отдала старухе царское платье. Старуха тоже скинула одежду, чтобы отдать царевне свою юбку; белая кожа двух женщин, старой и молодой, будто светилась в темноте. Старуха была намного ниже Пасифаи, и ее юбка едва доставала той до колен.

— Я не могла оторвать от тебя глаз, когда ты разделась, — сказала старуха, одевшись в царский наряд, — твоя кожа такая же белая, как моя, но такая чистая и нежная. Моя же — шершава, как губка, суха и сморщена от света многих лун, что я прожила. Подари мне свою кожу.

Пасифаю охватила сонливость. Теплая волна пробежала от ее ступней, сжатых маленькими, неудобными сандалиями старухи, вверх по ногам и распространилась по всему телу. Царевна едва удержалась от того, чтобы закрыть глаза. Подавив зевок, она спросила у старухи сонным голосом:

— Скажи мне, мать, как могла бы я, даже если бы захотела, поменяться с тобой своей кожей?

— Все возможно, — сказала старуха и усмехнулась, обнажив ряд черных и желтых зубов.

На следующее утро военачальник, сопровождавший караван, пришел к пещере сказать царевне, что солдаты свернули лагерь и готовы выступить. Пасифая вышла ему навстречу. Она была одета в короткую пастушескую юбку, старые сандалии жали ей ступни, а кожа напоминала сушеный виноград.

— Разбейте лагерь, — сказала она военачальнику, — и пошлите в Кносс гонца, пусть скажет, что мы приедем в город не ранее завтрашнего дня.

— Но царевич ждет нас, госпожа, — попытался возразить военачальник, недовольный новой задержкой, — и наверняка решит, что с нами что-то случилось. Я не хочу, чтобы меня разжаловали и оставили в солдатах до конца моих дней.

— Я замолвлю за тебя словечко перед Миносом, если ты сделаешь все, как я скажу.

Две недели приходил генерал к пещере, и две недели Пасифая, одетая, как попрошайка, сморщенная, словно засохшее яблоко, просила его подождать. На пятнадцатый день в дубовую рощу в сопровождении личной гвардии прибыл сам Минос.

— Теперь ты знаешь танец, — сказала старуха Пасифае. — Вот твоя лента, твои сандалии, твое платье и твоя нежная и красивая кожа. Никогда не забывай этот танец, научи ему всех женщин Кносса, научи ему свою дочь, пусть она научит ему свою дочь, а та — свою, и пусть так будет всегда.