Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева

Барсик спал у меня в ногах, свернувшись калачиком. Иногда он открывал глаза, смотрел на меня, потом снова закрывал. Коты знают, когда их присутствие нужно. Сегодня было нужно.

В пять утра я встала.

Тело ломило — беременность давала о себе знать тяжестью в пояснице и привкусом металла во рту. Я прошла в ванную, посмотрела в зеркало. На меня смотрела чужая женщина — с опухшими веками, бледной кожей и темными кругами под глазами. Я напоминала боксера после проигранного боя.

— Ты еще не проиграла, — сказала я своему отражению. — Ты просто сдала раунд.

Отражение не ответило. Оно только моргнуло — красными, воспаленными глазами.

Я умылась ледяной водой. Почистила зубы. Собрала волосы в высокий хвост — так, чтобы не мешали. Потом открыла шкаф, достала джинсы, свитер, кроссовки. Не те нарядные вещи, которые носила для него. Простые. Удобные. Мои.

Потом я открыла сейф.

Сейф стоял в гардеробной, за вешалками с его костюмами. Я знала код — дата нашей свадьбы. Я набрала цифры, и тяжелая дверца открылась с мягким щелчком.

Внутри — паспорта, свидетельства о рождении девочек, мои дипломы, немного наличных. И его документы. Я не трогала его. Только свое.

Сложила всё в рюкзак — старый, потертый, который брала в роддом с Любой. Рюкзак пах молоком и детским кремом. Я застегнула молнию.

Потом пошла в детскую.

Вера спала на боку, подложив руку под щеку. Во сне она была маленькой — не той серьезной девочкой, которая говорила мне взрослые вещи. Просто ребенок. Мой ребенок.

Я поцеловала её в лоб. Она не проснулась.

Надя спала в позе звездочки — раскинув руки и ноги, растрепанная, с открытым ртом. Рядом с ней лежал незаконченный рисунок — радуга и домик. Я убрала рисунок в рюкзак. Она не должна его потерять.

Люба спала в своей кроватке, свернувшись калачиком, сжимая в руках плюшевого зайца. Его звали Ушастик. Она не расставалась с ним никогда.

Я взяла Ушастика, положила в рюкзак. Потом осторожно подняла Любу на руки. Она была теплая, тяжелая, сонная. Она пахла детством и безопасностью.

— Просыпайся, маленькая, — прошептала я. — Мы едем в гости.

Люба открыла глаза, посмотрела на меня мутным взглядом, потом снова закрыла.

— Ням-ням, — пробормотала она.

Я улыбнулась. Сквозь боль. Сквозь слезы.

В шесть часов я разбудила всех.

— Мы едем в гости, — сказала я бодрым голосом, которого не чувствовала. — Сюрприз!

Вера прищурилась — она не дура. Надя захлопала в ладоши — она любит сюрпризы. Люба просто потянулась и снова попросила «ням-ням».

Я одела их. Быстро, молча. Положила в рюкзак сменную одежду, зубные щетки, любимые игрушки. Для Веры — книгу про Гарри Поттера. Для Нади — альбом с карандашами. Для Любы — запасного зайца (Ушастик уже был в рюкзаке).

В 6:40 мы вышли из комнаты.

Святослав стоял на лестнице, когда мы проходили мимо. Заспанный, небритый, в мятых брюках. Он смотрел на нас — на меня, на девочек, на рюкзаки — и ничего не говорил.

— Папа, мы уезжаем! — радостно крикнула Надя. — К гостям!

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня.

— Ир, — сказал он тихо. — Не надо.

— Надо, — сказала я. — Иди к своей Анастасии. Она ждет.

Вера нахмурилась. Она услышала имя. Она запомнила. Вера запоминает всё.

— Пока, папа, — сказала она холодно и вышла первой.

Я вывела девочек на улицу. Сентябрьское утро было серым, холодным, пахло дымом и прелыми листьями. Мы сели в машину — ту самую, черную, где вчера рухнул мой мир.

Я завела мотор. Выехала за ворота.

В зеркале заднего вида я видела Святослава. Он стоял на крыльце нашего белого дома, босиком, в одной рубашке, и смотрел нам вслед.

Я не заплакала.

Я не имею права.

Мы поехали к Лиде. Моей адвокатессе. Моей подруге. Моему единственному шансу.

Девочки болтали в салоне. Люба пела песенку про динозавра. Надя рисовала радугу. Вера молчала и смотрела в окно.

— Мам, — сказала она наконец. — Кто такая Анастасия?

Я сжала руль.

— Ты всё слышала?

— Да. Папа ушел к ней?

Я не знала, что ответить.

— Папа... сделал неправильный выбор, — сказала я осторожно. — Но это не значит, что он вас не любит.

— А тебя? — спросила Вера. — Он тебя любит?

Я промолчала.

— Мам, — Вера положила руку на мое плечо. Она — маленькая, но такая взрослая. — Всё будет хорошо. Я с тобой.

Я смотрю на неё в зеркало заднего вида. Серые глаза — его глаза. Но взгляд — мой. Твердый, несгибаемый.

— Будет, Верунь, — говорю я. — Обязательно будет.

Я еду по утренней Москве. Город просыпается, зажигаются окна, люди спешат на работу. Они не знают, что у меня внутри — война. И что я уже победила в главном сражении.

Я не сломалась.

Я выстояла.

И я выстою еще.

Рука на животе. Там — маленькое сердце. Там — моя надежда.

Мы справимся. Я и мои четыре девочки.

Да, девочки. Я знаю. Это снова она.

И пусть. Я больше не хочу мальчика. Я хочу только их. Только нас.

Я нажимаю на газ. Город плывет за окном.

Новая жизнь начинается сегодня.

Глава 17. Анастасия

Я ждала его до двух ночи.

Он не пришел. Не позвонил. Не написал.

Я сидела на диване в шелковом пеньюаре, который купила специально для него — голубой, под цвет моих глаз. Волосы уложены, макияж свежий. Живот оголен — я знаю, как он любит гладить его, целовать, шептать что-то нашему сыну.

В два часа я поняла: он не придет.

Написала ему: «Ты где?» — ноль ответа.

Позвонила — абонент недоступен.

Я взбешена.

Кто он такой, чтобы игнорировать меня? Я ношу его ребенка. Его сына. Ради него я рисковала всем — карьерой, репутацией, будущим. А он не берет трубку?

В три часа я легла спать. Не раздеваясь. Телефон держала в руке.

Утром — тишина. Ни одного сообщения.

Я встаю, подхожу к зеркалу. Смотрю на себя. Идеальная Анастасия с идеальным животом и идеальной жизнью, которая вдруг дала трещину.

— Он просто занят, — говорю я себе. — Семейные дела. Ирина что-то придумала. Она всегда была манипуляторшей.

Но в глубине души я чувствую холод. Страх.

А что, если он выберет её?

Нет. Не может быть. У неё три дочери. У меня — сын. Я выигрышный билет. Я — его будущее.

Я беру телефон. Пишу Ирине. Еще одно сообщение. На этот раз —