Мимозы для Розы - Екатерина Мордвинцева

Екатерина Мордвинцева

Мимозы для Розы

Пролог

Я просыпаюсь от того, что кто-то сверлит стену.

Этот звук — противный, настойчивый, вибрирующий — вгрызается в мое еще сонное сознание, и мне требуется целых десять секунд, чтобы понять: никто не сверлит стену. Это мой телефон. Он танцует на тумбочке, вибрируя корпусом по деревянной поверхности, и отказывается замолкать.

За окном еще темно. Я щурюсь на экран: 6:47. Неизвестный номер.

Шесть часов сорок семь минут утра. Восьмого марта.

Я сбрасываю звонок, переворачиваюсь на другой бок и натягиваю одеяло до самых бровей. В моем новом мире есть правило, которое я выучила за последний год: никто не звонит в шесть утра с хорошими новостями. Хорошие новости приходят в полдень, с солнцем и чашкой кофе. В шесть утра — только катастрофы, только долги, только «приезжай, срочно», только то, что рушит жизнь.

Моя жизнь уже рухнула. Я имею право доспать.

Телефон снова оживает. Та же вибрация, тот же номер.

Я смотрю на потолок. Съемная квартира в городе, где я никому не нужна. Трещина на потолке в форме изогнутой молнии. Пятно на обоях, похожее на карту материков. Запах чужого линолеума и газа от старой колонки. Восьмое марта.

Раньше этот день пах мимозой и корицей. Раньше я просыпалась от поцелуя в плечо и слышала: «С праздником, моя девочка». Раньше.

Теперь я просыпаюсь от звонка неизвестного номера и смотрю на трещину на потолке.

— Алло, — говорю я, потому что страх пропустить что-то важное все-таки перевешивает желание закинуть телефон в стену.

— Роза Владимировна? Вам заказ, я у подъезда.

Голос мужской, равнодушный, профессиональный. Курьер. Я выдыхаю — тот самый выдох, который копился в груди все шесть секунд, пока шли гудки. Не катастрофа. Не «приезжай». Не он.

— Я ничего не заказывала, — говорю я, и в голосе проскальзывает что-то похожее на разочарование. Или страх. Я уже плохо различаю эти два чувства.

— По адресу Ленина, 17, кв. 34? Роза Владимировна Ковалева?

Ленина, 17, квартира 34. Это я. Это мой временный адрес, который знают три человека: я, хозяйка квартиры тетя Зина и моя подруга Катя, которая живет в соседнем подъезде и каждое утро стучит в стенку, чтобы я не проспала на работу. Три человека. И вот теперь — курьер.

— Спускайтесь, — говорит курьер. — Замерзну тут с вашими цветами.

Цветы.

Сердце делает то, чего я не просила: оно пропускает удар. Целый удар. А потом наверстывает с такой силой, что у меня начинает пульсировать в висках.

— Я сейчас, — говорю я и кладу трубку.

Сижу на кровати несколько секунд. Одеяло сползло, и холодный воздух квартиры добирается до моих плеч, до ключиц, до того места на шее, где раньше всегда висел кулон, который я сняла и убрала в коробку с надписью «Бывшая жизнь» полтора года назад.

Цветы.

Восьмое марта.

Цветы.

Я понимаю, что должна догадаться, прежде чем спущусь. В моей голове есть только одно имя, которое могло бы отправить мне цветы на восьмое марта. Только одно. И оно выжжено в моей памяти начертанием, которое я видела на странице загранпаспорта, на страховом полисе, на свидетельстве о браке, которое потом превратилось в свидетельство о разводе.

Игорь.

Мой бывший муж. Человек, который сказал мне «я люблю тебя» в последний раз не в день, когда я уходила, а за полгода до этого, просто по привычке, просто потому что так было принято говорить перед сном. Человек, который изменил мне с той девушкой из «Инстаграма» с накачанными губами и фотографиями завтраков на фоне Мальдив. Человек, который, когда я спросила «как долго?», пожал плечами и сказал: «Полгода, наверное. Не считал».

Я научилась не плакать по нему. Это было трудно. Сначала я плакала каждый день, потом через день, потом только по пятницам, когда пила вино и слушала грустную музыку, потом — только когда напивалась до чертиков, а потом перестала вообще. Перестала плакать, перестала чувствовать, перестала бояться увидеть его на улице, перестала проверять его страницу в соцсетях, перестала представлять, как он приходит к моей двери и говорит: «Я был дураком, прости».

Я перестала ждать. Я научилась жить без него. Я научилась жить так, чтобы восьмое марта было просто днем, когда в магазинах скидки на женские шампуни.

Я встаю. Ноги находят тапки. Я натягиваю халат — тот самый, клетчатый, купленный в спешке на распродаже, когда я поняла, что из всей одежды, которую я взяла из нашей общей квартиры, нет ничего теплого. В зеркале в прихожей я мельком вижу себя: спутанные волосы, бледное лицо, синяки под глазами. Мне тридцать два. Я выгляжу на все сорок.

Я спускаюсь по лестнице, потому что лифт в этом доме — это отдельная история, которая требует смелости, которой у меня в шесть утра нет.

Курьер стоит у подъезда, переминаясь с ноги на ногу. Он держит в руках что-то маленькое, почти незаметное. Я ожидала увидеть огромный букет — Игорь всегда дарил огромные букеты, от которых пахло теплицей и деньгами. Розы, лилии, орхидеи. Всегда много, всегда дорого, всегда с помпой.

Но это — маленький букет.

Он почти игрушечный. Веточка мимозы в крафтовой бумаге, перевязанная простой бечевкой. Желтые шарики, пушистые, нежные, пахнущие весной и детством. Мимоза — цветок, который дарит не мужчина женщине, а весна — всем подряд. Мимоза — это цветок из тех, что продают бабушки у метро, чтобы ты купил за сто рублей и улыбнулся. Мимоза — это не «я тебя хочу», это «я помню, что сегодня твой день».

Я беру букет. Пальцы дрожат.

— Распишитесь, — говорит курьер и протягивает планшет.

Я расписываюсь, не глядя. Курьер уходит. Я остаюсь стоять в подъезде, в клетчатом халате и тапках, с букетом мимозы в руках.

В воздухе пахнет весной. Я не знаю, как это объяснить, но мимоза пахнет именно весной — той самой, которой еще нет, но которая уже здесь. Этот запах — обещание. Он говорит: «Скоро будет тепло, скоро все зацветет, скоро ты выйдешь из дома без шапки и почувствуешь, что живешь».

Я не хочу чувствовать, что живу. Я хочу вернуться в квартиру, лечь под одеяло и сделать вид, что сегодня не восьмое марта, а, скажем, девятое или десятое. Обычный день. Ничего особенного.

Но я не ухожу. Я стою в подъезде и смотрю на букет.

Веточка мимозы. Всего одна.