Путь воина - Богдан Сушинский

Столы были накрыты на небольшом степном плато, на котором солоноватые ветры, прорывающиеся с Черного моря, встречались с болотными ветрами Полесья, а настоянный на майских травах сухой воздух степи порождал вещие миражи, сливающиеся с речным поднебесным отражением Днепра.

Эти наспех сколоченные из боевых повозок столы располагались рядом с полем боя.

Победители и побежденные сидели за ними, как равные, и многие тысячи убиенных ими уже были не в счет.

Убиенные лежали там, в низине. Еще не преданные земле, но уже преданные на земле. И там был свой, вороний, пир. Все они – поляки и украинцы, казаки, гусары и саксонские пехотинцы, литовские аристократы и белорусские реестровики – тоже были теперь равными на вечном пиру смерти. На том пиру, на котором не произносят тостов, не поднимают бокалов и на котором за все заплачено собственной кровью – уже освобожденной от злобы и ненависти, от дворянской гордыни и мелкопоместной зависти, от воинского азарта потомственных рыцарей и богобоязненного страха крестьян-новобранцев.

– За живых! За воинскую славу рыцарства, на каких бы полях сражений она ни проявлялась, – провозгласил первый тост все еще живой среди живых гетман Хмельницкий, обведя всех сорок наиболее знатных польских офицеров взглядом победителя.

– За славу рыцарства, – мрачно поддержали его несколько поляков, чьи голоса тотчас же потонули в воинственном кличе украинских полковников.

Все плененные аристократы сидят здесь. Во главе с раненным в шею и руку польным гетманом Калиновским. И все они пьют и будут пить за те тосты, которые станет провозглашать он, гетман всея Украины.

Кто там брезгует угощением? Кто решится не поддержать тост? Он, Хмельницкий, пока что пиршествует с побежденными, но ведь он может пиршествовать и на их черепах.

– За лучших воинов войска польского, проявивших в этом сражении священные образцы храбрости и мужества!

– За лучших воинов, что остались там, в урочище Гороховая Дубрава!

Пьют все.

Водки не жалеть.

Все равно она добыта в обозах тех, кого ею угощают. Как и все эти яства, от которых ломятся столы.

Пир с побежденными, на костях побежденных – и за их счет… Вот высшая цель любой победы, какой бы ценой и с какой официальной версией она бы ни добывалась ^[46].

Кто посмеет узреть в этом несправедливость? Любая несправедливость, освященная мечом, становится высшей справедливостью, поскольку утверждается в качестве таковой этим же мечом.

– За то, чтобы это сражение было последним, – поднялся из-за стола полковник Ганжа. – Пусть поляки чтят своего короля и своих епископов, а казаки – своих гетманов и своих православных святых!

Опустошил розоватый кубок из венецианского стекла, чуть отвернувшись от стола, подбросил его и рассек на лету.

– За последнее сражение!

Для кого последнее? Для победителей, которые отныне могут диктовать свою волю на всей территории от днепровских порогов до Вислы?!

Для побежденных, которые отныне вынуждены будут увести в Польшу все свои гарнизоны, разрушить крепости и замки?

Для крупнейших польских магнатов, чье благополучие веками строилось на окропленной Божьей слезой украинской земле и на окропленных соленым потом кровавых крестьянских мозолях?