Легионер - Гордон Догерти

— Вставай, маленькое дерьмо! — хихикнул Фест. — Ты еще умолять будешь, чтобы киска Спурий по доброте своей доставил твою башку в Константинополь. На коленях будешь просить, вот как сейчас — потому что я-то собираюсь провести тебя по интереснейшему лабиринту боли и страданий. За каждым поворотом — что-нибудь новенькое. Н-на!

Он зашел спереди и наотмашь хлестнул Паво по лицу.

— Эй, Фест! А я слыхал, что твоя мамаша делает хорошие скидки для солдат — дает двоим по цене одного! — прохрипел откуда-то из темноты Сура.

Фест развернулся на каблуках, шагнул в угол. Донесся звук сильного удара и стон Суры.

— Думаешь, ты крутой, Фест? — прорычал Феликс. — Да ты просто сраный рекрут — причем один из худших, кого мне приходилось видеть в жизни. Наслаждаешься властью — валяй, это ведь так недолго продлится. А потом тебя просто повесят.

— Ну, тебя-то к тому времени уже давным-давно в живых не будет! — огрызнулся Фест и повернулся к стражникам. — Давайте, тащите их наружу.

Шатаясь и спотыкаясь, три пленника брели по каменной мостовой Херсонеса. Утреннее солнце било в глаза, отражалось от стен домов, сложенных из светлого песчаника, и у Паво текли слезы по щекам.

Площадь снова была заполнена народом — гунны собрались посмотреть на казнь пленников. Воины, женщины, маленькие дети — все злорадно скалились, норовили плюнуть в римлян или бросить в них камнем. Паво равнодушно скользил взглядом по этим ожесточенным лицам — пока не наткнулся на ухмыляющееся лицо Вулфрика. Юноша с неожиданной силой рванулся вперед, насколько позволяли цепи.

— Ты, тварь бесчестная, предатель!

Очередной удар оголовьем меча отбросил Паво назад. Он упал на колени и с тоской посмотрел в безмятежное синее небо. Шум вокруг усилился, камни вновь полетели в пленников. Один рассек Паво лоб — но юноша даже глазом не моргнул. Боли было слишком много, чтобы обращать внимание на каждую мелочь.

Внезапно толпа замолчала. Верховный вождь гуннов — в мехах, в ожерелье из клыков, без брони и без шапки — поднялся на свой помост и уселся на простой деревянный трон. Подперев подбородок кулаком, он уставился прямо на Паво — и тому показалось, будто эти темные, мертвые глаза прожигают огромные дыры прямо в его душе.

— Я вам не сказал об этом типе! — донесся до Паво взволнованный шепот Суры. — Это Баламбер, их главный вождь.

Паво обернулся и с удивлением увидел настоящий страх в глазах своего беспечного и нахального друга. Никогда раньше Сура не показывал так явно, что боится, всегда скрываясь за бравадой и непобедимой жизнерадостностью... Паво перевел взгляд на Феликса.

— Какой у нас план, командир?

— Да чтоб меня в зад отодрали, если я знаю... Держаться до последнего! — буркнул Феликс.

Баламбер поднял руку и щелкнул пальцами. Толпа расступилась, пропуская четырех воинов, несущих на шестах исходящий горячим паром котел. Фест захохотал, а гунны вокруг заволновались и зашумели.

Опций вдруг страшно побледнел, и на лбу у него выступили крупные капли пота.

— Это же... бронза! Расплавленная...

Паво в недоумении посмотрел на Суру.

— Сура? Что происходит?

Впрочем, вопрос отпал сам собой, когда котел оказался прямо перед ними. Черная поверхность прорывалась багровыми трещинами, котел дышал жаром. Словно окно в аид... Сбоку висел железный закопченный черпак.

Баламбер заговорил:

— Итак, мои дорогие римские гости! Взгляните на Первый Дакийский легион — сейчас у каждого из них больше золота, чем они могли бы увидеть за всю свою жизнь. Все потому, что они сотрудничали со мной и стали моими друзьями. Надеюсь, вы тоже будете благоразумны.

Паво неотрывно смотрел на котел и черпак. Подошел гунн, неся за хвост извивающуюся крысу. Зачерпнул расплавленный металл — и медленно вылил на голову зверьку. Раздался короткий взвизг, отвратительно запахло горелым мясом. Паво отвернулся, стараясь подавить тошноту. Рядом тихо зарычал от отвращения Феликс, Сура побледнел, словно полотно. Баламбер усмехнулся.

— Чтобы вы ясно понимали — металл в награду вы получите и в том случае, если не будете сотрудничать. Только немного иным способом.

Он поманил к себе одного из телохранителей, державшего в руках небольшую урну. Толпа взвыла и подалась вперед. Баламбер медленно достал из урны блестящий бронзовый шар... из которого росли черные всклокоченные волосы. Поднял шар перед собой — и Паво с ужасом увидел гротескное, изуродованное страшной мукой лицо — выпученные глазные яблоки, разинутый в немом вопле рот... Когда-то это было человеческой головой!

— Мой друг Апсикал обманул мое доверие — и теперь его голова служит украшением моего трона. Вы будете говорить — или мои воины изготовят для меня еще три таких украшения. Я развешу их в тронном зале — когда окажусь на троне империи.

Желудок Паво скрутило узлом, расширенными от ужаса глазами он смотрел, как Суру бросают на колени и поднимают над его головой страшный черпак. Рядом ревел, пытаясь отбиваться Феликс — но вот и его бросили на землю рядом с Сурой. До Паво донесся торжествующий хохот Феста.

— Гляди, Паво — это произойдет и с тобой! И я собираюсь насладиться этим зрелищем сполна!

Баламбер возвысил голос:

— Говорите, собаки! Или почувствуете жар моего гнева!

Толпа отозвалась радостным ревом. Паво чувствовал, как темнеет в глазах. Рядом потерял сознание и повалился лицом вперед Сура. Толпа разразилась издевательским хохотом. Голос Баламбера гремел над площадью:

— Эти римляне даже умереть не могут, как мужчины! Однако они молчат...

— Смерть! Смерть им! — бесновалась толпа.

Словно сквозь туман, Паво видел лицо Баламбера, искаженное злобной усмешкой. Смуглый палец уперся в Паво.

— Пускай вкус металла отведает сначала вот этот...

Сердце едва не выскочило у Паво из груди. Его схватили за волосы, выгнули назад, кто-то просунул лезвие кинжала ему между зубами, вынуждая раскрыть рот. Ухмыляющийся гунн поднес черпак к самому лицу Паво, и жар опалил ему кожу. Кромешный ужас охватил юношу, он отчаянно пытался вспомнить хоть слово из солдатской молитвы Митре.

В этот момент со стороны гавани донесся отчаянный вопль:

— Огонь! Пожар!

Баламбер резко повернулся на крик. На площадь ворвались двое гуннов.

— Великий, один из кораблей вспыхнул, словно сухой ковыль! Мы должны поспешить, иначе сгорят все корабли!

Казалось, все разом забыли о развлечении. На площади поднялась суматоха. Баламбер прогремел:

—