Гладиатор по крови - Саймон Скэрроу

— Что-то многовато этого сброда, — пробормотал Фульвий, обозревая вражеский стан.

Катон пожал плечами.

— Не столь уж важно, сколько их там. Наши люди лучше, а позиция — выгоднее. Если они нападут, им придется подниматься по склону, после чего преодолеть ров и палисад. Наши люди расправятся со всяким, кто сунется к ним, если дело дойдет до рукопашной.

— Надеюсь, что ты прав, господин, — пробормотал Фульвий. — Но что мы имеем сейчас? Полное равновесие… тупик? Мы можем отразить любую атаку, однако, скорее всего, нам не хватит сил, чтобы захватить их лагерь.

— Мы располагаем позиционным преимуществом и перекрыли единственную дорогу, ведущую от Оло внутрь острова. Флот перекрывает доступ в море, рабы находятся в ловушке. Наша главная проблема заключается в снабжении водой и провиантом. Наших запасов хватит еще на пять дней, после чего придется посылать за припасами людей и возы в Гортину. У мятежников такой проблемы не будет, так как они захватили хлебный флот. Располагая им, они не будут нуждаться в еде много месяцев. Учитывая текущие с гор ручьи, они не будут испытывать и нехватки воды. Тем не менее ситуация такова, что теперь их очередь сидеть в кольце осады.

Охваченный сомнением Фульвий указал на холмы, окружающие залив.

— Если они захотят уйти, то могут сделать это достаточно просто.

— Если захотят. Но зачем им уходить? Здесь у них телеги и возы с добычей, здесь хлебный флот. То есть единственный шанс договориться с Римом. Вот почему Аякс не покинет эти корабли. — Умолкнув, Катон обозрел линию факелов, отмечавшую частокол, защищавший вытащенные на берег корабли. — Нам надо найти способ отогнать мятежников от кораблей. И действовать придется без промедления. Хлебный флот и так запоздал. Скоро имперские кладовые опустеют, и Рим окажется в тисках голода. Словом, если мы не сумеем вовремя освободить корабли…

Катон отвернулся и направился в свой шатер. Фульвий поскреб щеку и после недолгого раздумья последовал за командиром. Оказавшись в шатре, Катон расстегнул застежку плаща и швырнул его на постель. Положенных старшему офицеру удобств в его палатке нельзя было увидеть, так как в Гортине их неоткуда было взять. Потом, отправляясь преследовать взбунтовавшихся рабов, Катон в последнюю очередь думал о себе, и поэтому в шатре был только походный стол и несколько сундуков, в которых хранились платежные ведомости, рапорты о численности находящихся в строю и чистые восковые таблички. Зевнув, он расстегнул пряжки на своем обмундировании, стянул с себя через голову кольчужный жилет и опустил снаряжение на землю. Марш под жарким солнцем и усталость одарили его головной болью, и он отказался от предложенной Фульвием чаши вина, налитой им из кувшина, оставленного кем-то из приставленных к командирам слуг.

Пожав плечами, Фульвий налил себе вина почти до краев кубка и со вздохом опустился на сундук.

— Итак, что мы теперь будем делать?

— Сегодня ночью уже ничего не придумаешь. А завтра разведаем вражеский стан и посмотрим, нет ли в нем какой слабости, которой можно воспользоваться.

— Значит, ты хочешь напасть на них? — предположил Фульвий.

— Не вижу никакой другой возможности. Конечно, во время сражения мы потеряем некоторые из груженных хлебом кораблей, однако нам надо отбить у врага все, что удастся, и предоставить возможность Риму продержаться до той поры, пока из Египта не придет новый флот с зерном. Тем не менее битва будет кровавой, и если что-то пойдет не так, если люди дрогнут, нас изрубят в куски.

— Парни из Двадцать Второго не подведут тебя, господин. Они будут сражаться отважно и, если нападение окажется неудачным, отступят в полном боевом порядке.

— Надеюсь, ты прав, — усталым голосом ответил Катон. — А теперь всё. Я ложусь спать.

Фульвий осушил чашу и встал.

— А я пройдусь еще разок по лагерю, господин. Чтобы быстрее уснуть…

— Хорошо, — кивнул Катон.

Когда Фульвий оставил шатер, молодой центурион снял сапоги, погасил масляную лампу и развернул постель. Хотя ночь была жаркой, легкий ветерок холодил лоб Катона… Снимать также и тунику ему не хотелось. Голова его гудела от утомления, и он с трудом заставлял себя думать, лежа на спине и глядя на покрышку шатра, сшитую из козлиных шкур. Он попытался устроиться поудобнее и заснуть, но в памяти его тут же возникли лица Юлии и Макрона. Если они еще живы, то сейчас находятся в миле-другой от него. Катону приходилось всей силой своего самообладания прятать чувства от Фульвия и других подчиненных. Ему казалось, что сердце его превратилось в кусок свинца, отягощающий тело. Худшие мгновения случались, когда воображение рисовало ему картины их мучений, повергая его в отчаяние, пока ему не удавалось выбросить подобные мысли из головы и сконцентрироваться на других вещах.

Лежа на матрасе, он то и дело поворачивался и, наконец, свернулся клубком на боку, прежде чем его усталое тело и измученный разум наконец покорились сну.

Катона разбудил рев буцины,[53]оповещающий о смене караула. Моргнув, он открыл глаза и вздрогнул, ощутив одеревеневшую спину. Солнечный свет проливался в открытые полы палатки, и Катон немедленно вскочил на ноги, раздраженный тем, что его не разбудили. Натянув сапоги, он зашнуровал их и торопливо вышел из шатра. Перед ним лежал лагерь, солдаты занимались утренними делами, вытирали свои миски и убирали их в заплечные мешки, готовили оружие и доспехи к утренней поверке. Центурион Фульвий сидел за столом перед одной из палаток, делая пометки на навощенной табличке. Он поднялся и отсалютовал Катону, приближавшемуся к нему с ледяным выражением на лице.

— Почему меня не разбудили в конце ночной стражи?

— В этом не было необходимости, господин. — Фульвий изобразил удивление. — Дежурные офицеры не заметили ничего, стоящего твоего внимания, в лагере рабов не заметно никакого движения. Я намеревался раздать утренние приказы кавалерийским разъездам, и только после этого разбудить тебя.

Катон понизил голос настолько, чтобы его мог слышать только Фульвий:

— Тебе прекрасно известно, что старшего офицера надлежит будить с первым светом.

— У меня не было подобного приказа, господин.

— Какие еще приказы… Таков военный обычай. Даже на гарнизонной службе. А в походе об этом не возникает никаких вопросов.

Фульвий не отвечал, ощущая свою вину. Бросив на него яростный взор, Катон с возмущением фыркнул:

— А скажи, когда ты последний раз ходил в поход?

— Это было давно, господин, — признался Фульвий. — В моем предыдущем легионе, на Дунае.

— И сколько же лет назад?

Центурион отвел глаза.

— Двенадцать лет назад, господин.

— И с тех пор ты находился в Египте на гарнизонной службе, полировал медяшку и время от времени устраивал учения, так?