Кодекс чести - Сергей Шхиян

— Но я опять ощущаю этот запах! — опять тревожно сказала Зинаида Николаевна. — Откуда он?

— Не знаю, о чем вы. Пожалуйста, не думайте об этом, — категорично сказал я, чтобы закрыть неприятную тему. Не объяснять же было ей, что в духоте непроветриваемой комнаты, при большом мышечном напряжении немудрено и вспотеть. — Вам необходимо постоянно проветривать комнату и больше есть сырых овощей и фруктов. У вас прекрасная оранжерея, там растет всё необходимое для вашей диеты. А теперь позвольте откланяться, вам нужно отдохнуть.

— Нет, доктор, останьтесь, пожалуйста, мне с вами так покойно! И еще этот аромат! Он такой странный!

Вот действительно, дался ей мой запах. Я плотнее запахнул сюртук. Торчать в темной, душной комнате с невидимой женщиной мне было совершенно неинтересно. Пришлось придумывать повод улизнуть.

— Мое присутствие вам будет сейчас вредно. Вам теперь необходимо немного поспать. Только сначала распорядитесь проветрить комнату. А я к вам приду, как только вы наберетесь сил, и повторю свой сеанс.

— Хорошо, доктор, я буду вас ждать!

Я тихо встал, и, неслышно ступая, вышел из спальни. Я так пропотел, что от меня реально разило потом. Камеристка, кажется, тоже это почувствовала и повела из стороны в сторону своим маленьким, чуть вздернутым носиком.

— Ну, как она, доктор? — с неподдельной тревогой спросила девушка.

— Неплохо. Думаю, что у графини нет ничего опасного. Надеюсь, что она скоро выздоровеет.

— Ах, дай-то Бог, Зинаида Николаевна так тяжело больна!

— Время — лечит, — неопределенно ответил я, чтобы избавиться от глупых разговоров и, наконец, выйти на свежий воздух вместе со своим плебейским запахом.

У выхода меня ждало следующее заинтересованное лицо — барон фон Герц. Он ничего не спросил, но тревожно смотрел мне в лицо, видимо ожидая трагического приговора.

— Вы зря волнуетесь, Карл Францевич, — сказал я беззаботным тоном, — с графиней всё в порядке. Сколько я могу судить, для своего возраста она вполне здорова. Кстати, сколько ей лет?

— О, пока не очень много, ей этой осенью исполнится двадцать шесть!

— Да? А мне показалось, вы говорили, что она много старше.

— Я говорил? Не помню, у нас, кажется, не было разговора на эту тему.

— Правда? Значит, мне так показалось. Все как будто ждут, что она вот-вот умрет, и я подумал, что графиня старуха.

— Упаси боже, Зинаида Николаевна еще не старая женщина. Только очень много хворает.

— Она замужем?

— Да, но живет с мужем в разъезде.

— Понятно.

Дальше лезть с расспросами было неловко, и я перевел разговор на рекомендации, чем кормить больную, чтобы у нее наладился желудок.

На этом мы с управляющим расстались, и я вернулся в гостевой дом.

— Ну, что старуха, не померла? — спросил меня Антон Иванович, когда я вошел в наши покои.

— Этой старухе двадцать пять лет и она, сколько можно было рассмотреть в полутьме, премиленькая, — ответил я. — Так что как только она встанет, можешь за ней приударить.

— Да? Чего же ее все хоронят?

— Кто знает, какие у них здесь отношения. Большое богатство так же вредно для здоровья, как и бедность. А эта Зинаида ведет неправильный образ жизни, сидит летом в душной комнате и придумывает себе болезни. Вы сами виноваты, что рано стареете, неправильно питаетесь, ведете разгульный образ жизни…

— Можно подумать, что тебе такая жизнь не нравится! — обижено сказал предок. — Что же ты в таком разе не возвращаешься к своим техническим чудесам!

— Это не от меня зависит, а пить всё равно надо меньше. Вон сколько ликера уже высосал!

— Хороший ликер, настоящий «Шартрез», тебе налить? — спросил предок, наливая себе.

— Налей немного. Как там наши люди?

— Устроились. Рыдван уже на кузнице, обещают починить. Ну, будь здоров!

Ликер действительно был необыкновенно вкусный и ароматный.

— А это «Бенедиктин», — порекомендовал Антон Иванович следующий сорт, — тоже, я тебе скажу, весьма пикантный напиток.

Выпили и «Бенедиктина». Оба сорта ликеров, судя по вкусу и запаху, были настояны на большом количестве трав и специй.

— Ивана видел? — спросил я.

— Видел, он с этим, как там его, странным человеком, Костюковым. Тот что, действительно, колдун?

— Говорит, что «волхв», а так — кто его знает.

— Посмотрел на меня и сказал, что я скоро женюсь. Думаешь, не врет?

— Жениться тебе давно пора, а то сопьешься.

— Опять ты за свое! Интересно только на ком? Может, на графине Закраевской? Говоришь она премиленькая?

— Графиня замужем, просто разъехалась с мужем.

— Жаль, мне здесь определенно нравится. А как думаешь, наш волхв может точнее сказать?

— Откуда я знаю, пойди и спроси у него сам.

— Это правда, что Костюкова десять лет в яме на цепи держали?

— Не совсем, где-то около полугода, и не в яме, а в домашней тюрьме в Завидово. Хотя хрен редьки не слаще. Завидовский управляющий Вошин его посадил, тот, что под оборотня косил.

— Что значит «косил», глазом что ли?

— Косил — значит прикидывался. Не знаешь, есть у них здесь баня? Мне нужно пойти помыться.

— Чего это ты среди дня париться затеял?

— Да так, пропылился в дороге.

— Про баню можно у лакеев спросить, у них тут, как я погляжу, всё есть. Всё-таки жаль, что графиня замужем!

На этом мы разошлись. Поручик отправился узнавать свое будущее, а я искать, где бы помыться.

С баней у меня ничего не получилось, она была, но по будничным дням ее не топили, пришлось удовлетвориться локальным омовением в фаянсовой чаше. Я пока не привык к публичному туалету в присутствии кучи излишне предупредительных слуг и чувствовал себя не в своей тарелке.

Кое-как помывшись и отпустив прислугу, я еще раз внимательно осмотрел интерьеры гостевого особняка и от нечего делать отправился побродить по усадьбе.

Теперь замечалось то, на что при яркости первых впечатлений я не обратил внимания. На территории не было праздно болтающихся людей, обычного зрелища в любом из виденных мной имений. И еще удивительно, я не заметил ни одного ребенка. Ощущение было такое, что я нахожусь не в русском поместье, а в Версале в выходной день, когда он закрыт для посетителей. У нас обычно бывает по-другому:

Кругом мальчишки хохотали.

Меж тем печально под окном,

Индейки с криком выступали

Вослед за мокрым петухом;

Три утки полоскались в луже;