Саблями крещенные - Богдан Сушинский

Граф де Брежи внимательно прочел письмо первого министра Франции кардинала Мазарини, еще более внимательно всмотрелся в подпись и печать и, задумавшись, положил его на камин, у которого стоял.

Он принимал шведского посланника в своем «зале распятий», сплошь увешанном и заставленном сотнями собранных со всего мира крестов, и письмо кардинала легло к подножию одного из них, совсем недавно подаренного полковником Хмельницким. Обратив на это внимание, посол Франции в Варшаве подумал, что в таком странном совпадении просматривается нечто мистическое.

— Вы знаете, кто подсказал кардиналу, что самое время спасать полковника? — задумчиво спросил он Оливеберга.

— Нет. С точностью, нет. Но подозревал, что просьба исходила от вас.

— Вам не откажешь в проницательности. Хотя вы и не совсем точны.

Оливеберг терпеливо переждал аристократическую паузу графа, не снисходя до унизительного уточнения.

— Она исходила от королевы Польши Марии Людовики Гонзаги, — признал свое поражение в этой дуэли молчания де Брежи.

— Что совершенно неожиданно для меня.

— Как и для меня.

Посол внимательно, насколько позволяло довольно тусклое освещение кабинета, всмотрелся в глаза Оливеберга, пытаясь понять, поверил ли тот ему. Будь сейчас посол пооткровеннее с Даниилом Греком, именовавшим себя здесь Оливебергом, то немедленно признал бы, что тот прав в своем недоверии: никакого отношения к этой просьбе королева не имела, идея принадлежала ему, де Брежи. Услышав о желании посла передать эту просьбу, королева лишь рассеянно кивнула, что, правда, позволило де Брежи тотчас же присоединить и ее голос.

— Невероятные вещи иногда происходят при дворах.

— Если мое сообщение вызвало недоверие даже у вас, представляю, как воспримет его полковник Хмельницкий. Впрочем, он вряд ли будет догадываться…

— Ничего, при случае я позабочусь, чтобы он знал имя спасительницы, — понял свою задачу посланник. — Как и вашу доброжелательную заинтересованность его судьбой.

— Королева ни при каких обстоятельствах не желает терять в его лице союзника, — извиняющимся тоном объяснил граф. — А в ближайшее время полковник может очень и очень понадобиться ей.

— Главное сейчас — помочь Хмельницкому, — деликатно перевел разговор Оливеберг. — Не мог же он в открытую заявить, что интересы польской королевы столь же безразличны ему, как и проблемы вице-губернатора какой-нибудь там Ямайки. То, что он делал теперь, он делал ради Украины и Швеции, а следовательно, ради возрождения своей родины — Византии. — Кстати, он не арестован?

— Был арестован, однако ему чудом удалось бежать. Помогла жена. Бывшая, — мгновенно отреагировал на немой вопрос византийца. — Которую увел его самый упорный враг.

— Оказывается, драмы, достойные слезы Шекспира, разыгрываются не только в датских замках. Кто бы мог подумать? И где теперь наш трижды преданный полковник?

— Мечется по дворцам Кракова и Варшавы в поисках справедливости и в надежде на поддержку короля ^[35].

— Я бы не стал подтрунивать над таким человеком. Отчаяние редко совместимо с мужеством. Не говоря уже о разуме.

— Можно было бы посочувствовать его наивности, если бы мы не знали, что вслед за ним мечутся по Варшаве агенты коронного гетмана Потоцкого, или еще чьи-то там. Они знают все подробности его просьб и унижений и не стесняются смаковать их в беседах с местной аристократией.

— Очевидно, недруги не решаются схватить Хмельницкого раньше, чем он побывает у короля.

— Вы правильно заметили: это уже очевидно. Теперь многое будет зависеть от того, как примет его и как поведет себя в дальнейшем король, который, кстати, отправился в очередной вояж в Краков. У меня появилось подозрение, что Хмельницкий пока не знает об этом. Король всегда обставляет свои визиты в древнюю столицу интригующими предосторожностями. Тем более что в эти дни генеральный писарь занят обменом любезностями с чиновниками из высшего суда.