Западня - Пьер Алексис Понсон дю Террайль

– Чтобы приготовить травяной отвар.

– Возьми тот, в котором ты утром приносил горячую воду.

– И то правда. А воды нам хватит? – задал еще один вопрос Мюлар, заглядывая в кувшин и котелок.

– Думаю, да.

– Хватит, но впритык.

И Мюлар тут же взялся за работу. Он взял принесенные травы, снял с них все листики, оголил стебельки и бросил их в наполненный водой котелок.

– А листья ты не кладешь?

– Нет. Кашицу, которая мне нужна, дает сердцевина стебельков. Ну вот, дело сделано. Теперь я буду держать ее на огне до вечера. В результате пять-шесть литров воды, которые у нас есть, почти полностью испарятся.

– Сколько на это понадобится времени?

– От восьми до десяти часов.

– Отлично. Сейчас три. Значит, в полночь.

– Или в час ночи.

– Ну хорошо. Мы даже дождемся двух часов, чтобы войти в комнату жены.

– Не стоит, этот час нам ничего не даст.

– Это твое мнение. Но меня на данный момент подозревают, за мной следят, поэтому использовать наше снадобье нужно будет тайком от всех.

– Как пожелаете.

– В два часа ночи моя бесценная свояченица отправится немного поспать и тогда с женой останется лишь та женщина, которую я мельком видел.

– А она не выкажет удивления, увидев, что вы явились в комнату мадам в столь поздний час?

– Никоим образом. В то время как Филиппина, которая предупреждена и держится настороже, может решить, что мы пришли укоротить ее сестре жизнь.

– Пожалуй, вы правы.

– Теперь готовь свое снадобье, а я лягу отдохну – умираю от усталости.

Сентак растянулся на кровати, а Мюлар с рассчитанной медлительностью развел огонь.

Наступил вечер. Свечу индус зажигать не стал.

В темноте можно было увидеть его смуглое лицо, освещенное светом пылающих угольков, и глаза, которые он не отводил от котелка со снадобьем, перестававшим кипеть лишь тогда, когда в него доливали воду. В четверть первого зелье, по мнению индуса, было готово. Тогда он взял носовой платок и без лишних фасонов его обрезал, придав круглую форму. Затем сгреб пальцами со дна котелка белесую, клейкую жижицу и аккуратно выложил ее на тонкий батист.

Покончив с этим, Мюлар обратился к саилю и сказал:

– Готово.

Сентак спрыгнул с кровати.

– Твое средство нужно накладывать горячим?

– Нет, как раз наоборот.

– В таком случае давай дождемся двух часов. За это время оно как раз остынет.

Когда на часах пробило два, Мюлар вышел из комнаты хозяина, чтобы убедиться, что в доме все спят.

– Бодрствует одна лишь старая Катрин, – сообщил он, вернувшись, – следит на кухне за отварами.

– Не считая юной девушки, оставшейся у постели жены. Момент настал, Мюлар, пойдем.

Двое сообщников двинулись по коридору и вскоре уже были у комнаты Эрмины.

Благодаря поистине дикарской ловкости, с которой Мюлар смог открыть дверь, они вошли к больной совершенно бесшумно, и Маринетта, сонно клевавшая носом в изножье постели, их даже не услышала.

Беззвучно шагая по толстому ковру, они оказались у ничего не подозревавшей девушки за спиной. И вот Сентак предстал перед ее взором.

При его неожиданном появлении Вандешах в испуге вскочила, из ее груди вырвался сдавленный крик.

– Господин де Сентак… – прошептала она.

Саиль бросил взгляд на это дитя, освещенное колеблющимся светом ночника, и тут же узнал ту, в кого был страстно влюблен.

– Вандешах! – в свою очередь воскликнул он, не в состоянии сдвинуться с места от изумления.

В течение минуты юная девушка и Сентак смотрели друг на друга. Первая дрожала всеми своими членами, глаза второго полыхали огнем неожиданного триумфа.

Что же до Мюлара, тоже узнавшего принцессу, то он склонился перед ней в глубоком поклоне и оставался стоять в этой смиренной позе, пока слово вновь не взял Сентак.

Тот тут же понял, какие преимущества дает ему присутствие Вандешах у постели жены.

– Было бы большой ошибкой пугать это дитя еще больше, – сказал он себе. – Своим поведением я должен ее успокоить, чтобы она не боялась здесь оставаться. От принцессы я смогу узнать, где ее прячут, повелительницу моего сердца, чтобы впоследствии найти и похитить.

Поэтому когда он вполголоса заговорил, в тоне его звучали нотки глубокого уважения, к которому примешивалась некоторая доля безразличия.

– Мадемуазель, я не мог уснуть, – сказал он. – Мою тревогу за состояние жены нельзя выразить словами. Думая о ней, я вспомнил, что когда-то в Индии учился лечить больных и пришел, чтобы…

– Несчастный! – дрожащим голосом воскликнула Маринетта.

– Что это значит? – спросил Сентак.

– Вы не приблизитесь к этой кровати! – продолжала юная девушка, преграждая Сентаку путь и устремив на него взгляд, недвусмысленно выдававший ее страх.

Перед саилем вновь возникло препятствие, которое он, придя к жене в столь поздний ночной час, казалось, устранил.

– Мадемуазель, – сказал он, прекрасно владея собой, – я не знаю, какие чувства побуждают вас говорить со мной подобным образом.

– Мадам де Сентак – моя благодетельница, – ответила Вандешах.

Услышав этот ответ, Мюлар и его хозяин тут же поняли, что если Эрмина была в курсе происходящего, то рассказал ей об этом не кто иной, как Маринетта.

– Мадемуазель, опомнитесь, – продолжал Сентак, – по всей видимости, от темноты, длительного бодрствования у постели больной и легкого испуга ваш разум немного помутился.

– Если вы приблизитесь к этой постели, я позову слуг, – сказала Вандешах.

– Зовите, если считаете нужным, – ответил Сентак, – странно, что вы позволяете обращаться со мной, как с врагом, рядом с этой постелью, на которой страдает женщина, носящая мое имя.

Маринетту эти слова поразили.

– Кто вправе помешать мне, – суровым голосом продолжал саиль, – дать жене снадобье, необходимое, как я полагаю, для исцеления от болезни, которая ее пожирает?

– Доктор запретил что-либо делать до тех пор, пока он в следующий раз не явится сюда с визитом, – отважилась возразить юная девушка, прекрасно чувствуя всю шаткость своих позиций.

– Ха! Мне нет никакого дела до доктора. Давай Мюлар, используй свое лекарство.

Маринетта встала перед кроватью и вытянула перед собой руки, чтобы не дать индусу что-либо сделать.

– Ну же, дитя мое, – сказал Сентак, – не мешайте нам.

И бесцеремонно взял девушку за руки.