Бич Божий - Уильям Дитрих

— Этот кинжал я взял у грека. А что касается меча, то представьте себе предмет в сто раз больше ножа.

— Хмм.

Он покачал головой. Фигура в плаще с капюшоном, стоявшая в тени, успела скрыться.

— Гунны собираются напасть на Аэция, а не на вестготов, — продолжал настаивать Теодорих. — Допустим, вандалы тоже намерены воевать, но какие у тебя доказательства? Я хочу узнать о вандалах, а не о гуннах.

Я заколебался.

— Сам Евдоксий говорил мне, будто Гейзерих умолял его убедить Аттилу начать войну. И считал, что гунны и вандалы — это одно целое. Гейзерих надеется, что Аттила разобьёт вас в бою и уничтожит.

— И как же ты об этом узнал?

— Мы взяли лекаря в плен. Я тоже был пленником в гуннском лагере, но когда мы похитили меч, то забрали с собой и грека.

— Значит, этот грек может сам рассказать мне о вандалах.

Я опустил голову.

— Нет. Гунны погнались за нами, и мы сражались в римской крепости. А он сбежал.

Король вестготов засмеялся.

— Вот видите, какова цена всех утверждений Аэция!

Его секретарь Хаган с презрением усмехнулся.

— Вся империя и мир в опасности! — воскликнул я. — Разве это не доказательство? С вами Аэций может победить. Без вас...

— Какие у тебя доказательства? — спокойно и мягко спросил Теодорих.

Моя челюсть болезненно сжалась, и я с трудом выдавил из себя:

— Моё слово.

Король долго и бесстрастно глядел на меня и наконец немного смягчился.

— Я не знаю, кто ты такой, молодой человек, но ты хорошо говорил и отстаивал интересы своего хозяина, а он печально известен своей уклончивостью. Меня расстроил не ты, а Аэций, с которым я слишком хорошо знаком. Иди, и пусть мои слуги покажут тебе твои покои, а я подумаю над тем, что ты мне сказал. Я не доверяю Аэцию. Стану ли я доверять тебе? Отвечу лишь одно: если вестготы вступят в войну и поскачут на поле боя, то по своим, вестготским, соображениям, а не по римским.

* * *

Я был подавлен. Слабая похвала Теодориха, очевидно, предвещала провал моей миссии. Казалось, прошла целая вечность с того счастливого момента, когда отец впервые объявил, что я могу сопровождать посольство к Аттиле. Я надеялся, что эта поездка сулит мне удачу и известность в будущем, но сейчас моё будущее было затянуто тучами. Наши дипломатические переговоры с гуннами обернулись катастрофой и так ни к чему и не привели. Здесь, в Толозе, я снова стал новоиспечённым дипломатом, но единственное доказательство, способное убедить вестготов — клятвенное признание Евдоксия, — было утрачено мной в башне в пылу сражения. А значит, это посольство вряд ли окажется плодороднее того, первого. Мне пришла в голову горькая мысль: я ведь ещё никого не сумел уговорить, начиная с прелестной Оливии в Константинополе и кончая этим варварским королём. Какой из меня посланник? Смех, да и только.

Я мог бы ждать развития событий тут, в Толозе. Моё присутствие мало повлияет на несчастную армию Аэция, а Аттиле ещё понадобится время, чтобы сюда добраться. Или я мог бы вернуться и броситься в самую гущу битвы, и тогда всё завершится ещё быстрее. Таким станет мой конец и конец прежнего мира. Сплотиться против гуннов и достичь единства не удалось: Рим слишком стар и слишком устал. Нам предстоит лишь безнадёжная битва, огонь, забвение...

В дверь моей спальни постучали. Я не желал откликаться, но стук настойчиво повторялся снова и снова. Наконец я открыл дверь и увидел служанку с подносом, на котором лежали сушёные фрукты и мясо. Я не рассчитывал на подобное гостеприимство. Фигура была в длинном одеянии с капюшоном на голове.

— Подкрепитесь после вашего путешествия, посол, — произнёс женский голос.

— Спасибо, я не голоден.

— Даже за компанию?

Я насторожился.

— Что вы предлагаете?

— Хочу услышать побольше из того, что вам известно.

Услышать побольше? Кто же это подслушал мой негромкий разговор с Теодорихом? Затем я вспомнил.

— Вы прятались в тени у колонны, за троном.

— Я слишком хорошо поняла суть ваших предупреждений. Наверное, даже лучше, чем вы.

— Но кто вы?

— Скорее впустите меня и закройте дверь. — Она говорила в нос. — Мне запрещено появляться в мужских покоях.

И я впустил её. К моему удивлению, она не стала снимать капюшон и открывать лицо. Оно так и осталось для меня подобием тёмного провала. Женщина поставила поднос на маленький столик у кровати и встала чуть поодаль.

— Я хочу увидеть, как вы едите.

— Что?

— Я вам потом объясню.

Я с сомнением поглядел на еду.

— Она не отравлена.

Я взял на пробу сушёное яблоко, а затем сделал несколько глотков из кувшина с водой и не заметил ничего особенного. Тогда я достал кинжал и отрезал им кусок мяса.

— Да. — Её дыхание стало свистящим. — Откуда у вас этот нож?

Вопрос был резким, точно удар.

Я опустил взгляд, внезапно сообразив, что её так заинтересовало.

— От Евдоксия, греческого лекаря. Я отобрал у него нож, когда он пытался сбежать. Он меня им чуть не зарезал.

— А откуда он взял этот нож?

Я пристально посмотрел на оружие и вновь обратил внимание на изящную резьбу его рукоятки из слоновой кости, украшенной рубинами, и на сверкающее лезвие.

— Я не знаю.

— А я знаю.

Я изумлённо взглянул на неё.

— Теперь вы, должно быть, поняли, кто я такая. Всему миру известно о позоре Берты.

Она выпрямилась и опустила капюшон, точно занавес.

Я невольно застонал от ужаса.

Да, передо мной была женщина, но женщина, чудовищно изуродованная розовыми и алыми шрамами, собравшимися складками на её лице. Одно ухо у неё почти отсутствовало, а второе было столь сильно разрезано, что две его части заканчивались сморщенными полосками. Губы, рассечённые крест-накрест, превращали улыбку в гримасу. Но хуже всего выглядел нос с отрубленным кончиком. Его уцелевшая часть до того сплющилась, что ноздри выпятились, как у свиньи.

— Ну как, вы меня узнали?

У меня громко забилось сердце.

— Принцесса, я не мог себе представить...

— Ни один мужчина не может себе представить моего позора и унижения моего отца. Из моих покоев убрали все зеркала. Да и король не в силах на меня смотреть. Он держит меня взаперти и выпускает, лишь когда я закрываю голову или надеваю маску на лицо. Я прячусь в тени этого дворца и двигаюсь, словно призрак, словно нежеланное напоминание о жестокости вандалов.