Походный барабан - Луис Ламур

— Ты уверена, что он там?

— У нас везде есть лазутчики. Эта весть дошла до меня только сейчас. Все, что мне известно, — это что три месяца назад он был ещё здоров и силен.

— Но… в рабстве?..

Казалось невероятным, чтобы отец мог стать рабом. Его свирепая сила, его острый ум, его неукротимый нрав… Я не мог представить себе человека, менее способного вынести участь раба.

Об ассасинах я знал только общеизвестные вещи. Они были персидской сектой, ветвью исмаилитов, которые, в свою очередь, входили в число шиитов — одного из двух крупнейших течений среди последователей Мухаммеда.

Молодой перс, шиит, Хасан ибн аль-Саббах, вступил в секту в 1071 году и стал первым Великим магистром ассасинов, первым «Старцем Горы». Он превратил убийство в политическое оружие и добился того, что его боялся весь исламский мир и даже христианская Европа.

Из своей твердыни в Аламуте Хасан отправлял одурманенных гашишем ассасинов убивать врагов Старца Горы или нападать на караваны и приносить ему добычу. Из своей крепости он посылал приказы царям и султанам, и не один из них под страхом смерти покорялся желаниям Старца Горы.

Рассказывали предание о том, что Хасан ибн аль-Саббах, Омар Хайям и Низам аль-Мульк ещё молодыми студентами заключили между собой договор. Все трое учились у одного и того же наставника, все были одарены талантами, и было очевидно, что по крайней мере один из них достигнет высот власти. И они сговорились между собой, что тот, кто добьется успеха, по-братски разделит его с двумя другими.

Низам аль-Мульк стал визирем могущественной империи турок-сельджуков, а Омар Хайям, ученый, математик и поэт, предпочел получать содержание, которое давало ему возможность продолжать свои научные занятия. Хасан, напротив, настоял на получении поста при дворе, где вскоре стал соперником самому Низаму аль-Мульку.

В конце концов, он запутался в своих интригах, попал в немилость, бежал из страны и обосновался в Аламуте, откуда руководил убийством Низам аль-Мулька.

Рассказывали об Аламутском Саде — потаенной горной долине неподалеку от крепости, где росли всевозможные восхитительные фрукты, великолепные цветы и тенистые деревья. Были там фонтаны, из которых текли вино и молоко, и был этот сад населен прекрасными, волнующими чувства женщинами.

В Аламут приглашали юношей из пустынных племен, опаивали дурманящими снадобьями и доставляли в эту долину. И там они несколько дней жили так, как никогда не приходилось им жить в суровой, бесплодной пустыне.

До этого юнцы из пустыни ничего не знали в жизни, кроме фиников, верблюжьего молока да козлятины. И вдруг перед ними оказывались в изобилии всевозможные роскошные яства и они получали возможность услаждать себя обществом женщин такой красоты, какая является только во сне.

Потом их снова одурманивали и увозили из долины, и говорили им, что Старец переносил их в рай и, если захочет, сможет сделать это снова. Кроме того, если они умрут, служа ему, то тоже будут возвращены в рай.

А потом этих молодых людей посылали убивать врагов Старца Горы; и, поскольку им давали гашиш, чтобы сделать их бесстрашными, то они стали известны под именем «гашишинов», или ассасинов.

Много рассказывали разных устрашающих историй о Старце Горы и о тех, кого он лишил жизни. Любую смерть возможного врага приписывали ему, независимо от того, как обстояло дело в действительности.

И вот теперь мой отец — пленник в Аламуте. Я должен как-то добраться туда, проникнуть в крепость и вызволить его. Я так и сказал Сафии.

— Так я и знала, что ты захочешь туда отправиться, но в этом деле я ничем не смогу помочь тебе, Матюрен… совершенно ничем.

— Я не жду помощи, Сафия. Это дело — мое личное. Теперь мне известно, что он жив и здоров; а все остальное — за мной.

— Тебя не нужно предостерегать, Матюрен, но помни, что у Старца повсюду есть шпионы и соглядатаи. Если ты заговоришь о своих намерениях, он узнает. Даже здесь у него могут быть шпионы, поэтому никому не рассказывай о своих планах.

Мы слушали шепот реки и шорох листьев.

— Сафия, ты уверена, что теперь у тебя все будет благополучно?

— У меня есть друзья, Матюрен, но мне понадобятся деньги на первое время. Если ты согласен, я возьму деньги, которые у нас есть, а тебе останутся товары и лошади.

— Это несправедливо. Товары и лошади стоят намного дороже, чем то золото, что у нас осталось.

Позади нас шумел лагерь. Пел Гвидо, и слышался смех Иоганнеса.

— Мне будет не хватать их, и тебя тоже. Нам посчастливилось, что мы нашли их…

— А мне посчастливилось найти тебя, — сказал я. — Ты помнишь ту ночь, Сафия? Мне некуда было податься, кругом одни враги…

— Ты был мне добрым другом. — Она подняла на меня глаза. — Матюрен, я желаю…

Мне так и не пришлось узнать, чего она желала, потому что в этот миг меня позвали из лагеря.

Там ожидали гансграф и Петер, а с ними Лукка и Иоганнес.

— Нам нужен твой совет, Кербушар. Сафия сказала, что ты весьма сведущ в науке о странах и землях, и у тебя даже есть карты.

— Да, я знаю о разных землях.

— А о тех, что к востоку отсюда? Знаешь ли ты земли мадьяров и печенегов?

— Я читал Марвази и других. Они сообщают немногое.

— А Киев тебе знаком?

— Это крупный торговый город, самый крупный в северной Европе, но дорога туда опасна, а печенеги — народ дикий и свирепый.

— Это неважно. Два наших каравана, Петера и мой, будут насчитывать более ста пятидесяти бойцов.

Я много слышал о свирепых степных племенах, и мысль эта меня беспокоила. Гансграф внимательно и серьезно выслушал мои возражения.

— Мы пропустили ярмарки в Брюгге и Лилле, а в Сен-Дени ярмарка слишком мала. Можно будет поторговать поблизости, в Ланьи и Провене, но если мы отправимся на восток, то попадем сперва на Кельнскую, а потом и на Лейпцигскую ярмарку. Сдается мне, что если мы доставим фламандские сукна в Киев, продадим их там и купим меха, чтобы повезти в Константинополь, то получим хороший барыш.

Ходили слухи, что степные племена беспокойны, и я был встревожен. Сафия ожидала меня, и я сообщил ей о том, что замышлялось, и о своих опасениях.

Можно измерить морские глубины, но кому дано заглянуть в женское сердце? Многие месяцы мы знали друг друга, и она всегда волновала меня, но есть в отношениях между мужчиной и женщиной некое мгновение, и если оно миновала, то может уже никогда не вернуться. По крайней мере, с тем же духом и настроением.

Мы встретились, как равные, а в таких делах это редко кончается хорошо, ибо женщина, которая желает быть равной с мужчиной, обычно превращается в нечто меньшее, чем мужчина, и меньшее, чем женщина. Женщина имеет свою собственную сущность, совершенно отличную от мужской.