Декабрист - Максим Войлошников

Николай Павлович смягчил большинство приговоров, присудив каторгу или крепость, а повесить теперь должны были всего пятерых: Павла Пестеля — за то, что слишком многое знал и еще о большем догадывался; Сергея Муравьева-Апостола — потомка последнего украинского гетмана, — за военный мятеж, а больше — за призыв крепостных к бунту; Михаила Бестужева-Рюмина, потомка елизаветинского канцлера, — как ближайшего сподвижника предыдущего; Петра Каховского — за убийство полковника Стюрлера, а также и убитого не им Милорадовича; Кондратия Рылеева — за то, что много знал, и потому, что так было обещано англичанам. Зато смягчив приговоры большинству офицеров, он отыгрался на рядовых и разжалованных. Многих из наиболее «виновных» забили насмерть на плацу.

В ночь на двенадцатое июля те из заключенных, кто сидел напротив Кронверкского вала, услышали стук топоров и увидели на валу работающих плотников. Это готовили виселицу. Днем, часам к четырем, в комнаты комендантского дома собрали более сотни заключенных в тюремных халатах. С радостью они обнимали товарищей, сидевших в камерах рядом, но которых они не видели уже полгода, проведенные за решеткой. Однако поводов для радости было не так много — предстояло объявление приговоров. Всех разделили по двенадцати разрядам — и, начиная с самых тяжелых, через анфиладу комнат вводили группами в присутственную залу. Там, за большими столами, выставленными в виде буквы «П», сияли эполетами, орденами и золотой вышивкой высшие вельможи страны. В середине находились митрополит с несколькими архиереями; по правую руку густо ворсились генеральские эполеты; по левую сидели сенаторы и князья в красных вицмундирах, многие из которых с любопытством лорнировали подсудимых. Князь Лобанов-Ростовский, министр юстиции, стоял перед пюпитром с громадной книгой, откуда стоящий об руку с ним худой обер-секретарь сената Журавлев громким голосом зачитывал приговоры. Говорить подсудимым не давали, часовые и тюремные служители тотчас после объявления приговора выводили их прочь. Большинство было приговорено к сибирской каторге и ссылке, некоторые к крепости, другие только к ссылке.

Всех разместили по новым камерам. Июльские ночи светлые, долго не смеркалось, и многие узники тщетно пытались уснуть перед наступающим завтра роковым днем.

К приговоренным к смерти допустили проститься родных. Сестра Сергея Муравьева так кричала, обнимая ноги брата, что у присутствующих мороз шел по коже. Ее отнесли в повозку обеспамятавшую…

До рассвета всех, кроме смертников, вывели на крепостной плац, где выстроилось каре из гвардейцев-павловцев и артиллеристов крепости. За линией солдат прохаживались генерал-адъютанты Бенкендорф и Левашев. Наконец, прискакал Чернышев в орденской ленте, осмотрел всех в лорнет и отъехал.

Всех стали делить на группы — по гвардейским дивизиям, армейской или статской службе. Моряков повезли на закрытых катерах в Кронштадт. Остальных повели на Кронверкский вал, где уже стояла виселица, с которой свисали петли и горели костры. Отделения приговоренных поставили друг от друга поодаль, возле костров, у каждого из которых стоял палач, а по гласису между ними и построенным напротив войском разъезжал Чернышев. Построены были два сводных гвардейских батальона и два эскадрона, при полудюжине орудий. Здесь же был санкт-петербургский губернатор Голенищев-Кутузов.

Фурлейты принесли заранее надпиленные шпаги. По старшинству разрядов осужденных вызывали вперед, каждый должен был стать на колени; палач ломал шпагу над головою, сдирал мундир и бросал его в пылающий костер.

Все это продолжалось час, затем на осужденных надели полосатые халаты и повели обратно в крепость. Уходя, все оглядывались и крестились на виселицу, где должны были погибнуть их товарищи.

Приговор над моряками был исполнен на борту линейного корабля «Князь Владимир», сорванные мундиры брошены в море.

Когда все осужденные на каторгу были уведены по казематам, из церкви вывели пятерых смертников в белых саванах, с черными завязками, опоясанных кожаными поясами, на которых большими буквами было написано: «государственный преступник». Бенкендорф медлил, по-видимому все еще ожидая курьера с помилованием из Царского Села. Однако никого не было. Приговоренные взошли на помост, обнялись и стали на скамейку под петли. Кутузов-Голенищев отпустил какую-то остроту. Чернышев гарцевал вокруг виселиц, разглядывая приговоренных в лорнет, и засмеялся шутке. Бенкендорф, сидя верхом, склонился лицом на гриву. Скамейку вытолкнули, но повисли только двое — Муравьев, Бестужев-Рюмин и Рылеев сорвались и упали на ребро скамейки.

— И этого не умеют сделать, — прохрипел Муравьев-Апостол, ворочаясь в саване.

Разъяренный Чернышев подскакал и крикнул нерасторопным финским ^[28] палачам:

— Живо, тащите еще веревку, мать вашу!

Через четверть часа сорвавшихся казненных снова повесили. Они провисели до сумерек, когда трупы сняли, тайком перевезли в лодке на Голодаев остров и закопали.