Сержант и капитан - Иван Коновалов

— Старая фотография, такая же старая, как и я. Это наша двенадцатая рота Третьего офицерского генерала Маркова полка. И тот человек, которого ты узнал, командир нашей роты, капитан Корнилов Иван Павлович. А рядом — командиры взводов, прапорщики Данилов, Киреев и я, командир первого взвода прапорщик Лавочкин. Вот этот, с левого края. — Дед ткнул в себя молодого потрескавшимся желтым ногтем.

— Лавочкин?! Тимофей Васильевич, вы тот самый Лавочкин?! Тот, что мог достать все, что угодно, откуда угодно? Тот, что бросил гранату в купеческий дом, когда красные напали на капитана Корнилова? Тот, что отвез саквояж капитана Корнилова в обоз? — Никита выпалил навскидку все, что он помнил о прапорщике Лавочкине из дневника капитана Корнилова. Его образ был лучше всех прорисован, и потому запомнился.

— Постойте, Тимофей Васильевич, фамилия ваша не Лавочкин, а Николаев, и имя у Лавочкина Аркадий, а не Тимофей.

— Ты лучше не обо мне спрашивай, ты лучше о себе спрашивай. О капитане Корнилове, о предке твоем. — Возмущенный дед слабо стукнул ссохшимся кулачком по столу. — Ты что же думал, я бы под своей фамилией так долго бы прожил? Изменил я ее, Лавочкина на Николаева, Аркадия на Тимофея, так дедушку моего звали. Только отчество свое оставил.

Никита еще раз посмотрел на фотографию. Да, офицер с георгиевским крестом на груди отдаленно был похож на отражение, которое Никита уже двадцать семь лет наблюдает в зеркале. И возраста примерно такого же, хотя нет, года на два-три моложе. И все же поверить в происходящее было очень трудно. Двухтысячный год, миллениум, а перед ним сидит ветеран давно забытой войны, один из героев спрятанного в перекрытиях старинного московского дома дневника. Гражданская война закончилась восемьдесят лет назад. Никита повторил эту мысль вслух:

— Гражданская война закончилась восемьдесят лет назад, Тимофей Васильевич, а вы все живы. Это, конечно, здорово, и дай бог вам еще множества лет жизни. Но, честно говоря, гор здесь в округе я не заметил, да и вы на горского долгожителя не похожи. Получается, вам больше ста лет? Как такое возможно? — Никита старался задавать эти неприятные вопросы как можно более дружелюбно.

Но, видимо, Тимофей Васильевич Николаев, он же прапорщик Лавочкин, был готов к такой реакции и совсем не обиделся. Он снова пересел в кресло, это далось ему нелегко после двух выпитых рюмок водки, но речь оставалась все такой же чистой:

— Ты сам ко мне пришел, и еще требуешь, чтобы я перед тобой оправдывался? Сколько лет я прожил, не твое дело, но если уж хочешь знать, приписал я себе годы, когда в Добровольческую армию вступал. Не восемнадцать мне было, а пятнадцать, когда в первый раз я себе годы приписал. Но рослый я был и сильный, и хитрый, чего скрывать, слава Богу, папаша-купец научил. Пятнадцать лет мне было, понимаешь ты? Год я воевал, и прапорщика получил за храбрость. И тогда же был переведен в только что сформированный Третий Марковский полк, так что мне сейчас, Никита, девяносто шесть лет, в конце года девяносто семь исполнится. Вот и получается, что всего шестнадцать лет я прожил своей жизнью, а все остальное — чужой. Вот как, Никита, получается.

— Почему ж так получилось, Тимофей Васильевич? — Никите было невыносимо стыдно за то, что он усомнился в честности этого благородного деда.

— Ты, Никита, воевал?

— Воевал.

— В Чечне?

— Там, Тимофей Васильевич.

— Ты за справедливость воевал, как считаешь?

— Убежден.

— Так вот представь, Никита, что ты сражаешься за справедливость и проигрываешь, и оказываешься на территории противника, и живешь на этой территории всю свою оставшуюся жизнь. И никому не можешь объяснить, что все это было несправедливо. Я потому-то до таких лет и дожил, что все ждал, что наступит время, и я смогу объяснить людям правду. Это время так и не пришло. Слава Богу, пришел ты. Я знаю, зачем ты пришел, и потому позволь мне, старику, рассказать тебе всю историю от начала до конца, как я ее помню. Восемьдесят лет она сидела во мне, и ты первый и последний человек, которому я могу ее рассказать.

История Аркадия Лавочкина, прапорщика третьего батальона Третьего офицерского генерала Маркова полка

То, что доброволец Лавочкин приписал себе годы, в Добровольческой армии, и в первом Марковском полку в частности, никого не интересовало. Важны были его убежденность и желание.

Старовер-отец, Василий Тимофеевич Лавочкин, был купцом справедливым, но жестким. На беду своим собратьям по цеху, он умел, и главное, любил читать. Он вычитал два главных слова для предпринимателя — «конкуренция» и «спроспредложение» и после этого разогнал конкурентов по окрестностям Саратова. Маленькому Аркаше было тогда десять лет. Кроме того, на беду Аркаши, папа познакомился с заезжим немцем-колонистом, который объяснил папе, что сила создаваемой империи не в создателе, а в наследнике. Василий Тимофеевич тут же взял за воротник Аркашу, до этого гонявшего голубей на крыше и расстреливавшего из рогатки проходящих мимо дворняг, и приставил к делу. Сестру Алевтину, что на два года старше была, папаша не тронул, что Аркашу сильно обидело. И он решил, несмотря на свое малолетство, доказать отцу, что тот не прав, и приготовился портить имущество. Но первое, что поручил ему отец, было наблюдение за приказчиком при принятии товара. И маленький Аркаша, сам того не желая, на второй день поймал приказчика на воровстве. Папа подарил ему после этого немецкую двустволку «Три кольца» — самый желанный подарок и сказал:

— Ты, сын, не мне помог. И не себе помог. Ты помог рабочим, про которых я думал, что это они меня обманывали, а обманывала эта сволочь зажравшаяся. Ты, сын, доброе дело сегодня сделал.

С этого момента Аркаша Лавочкин решил, что он — мужчина и что отцовская сторона — правильная сторона. Купеческий дом Лавочкиных владел в Саратове всего лишь магазином в нижнем этаже трехэтажного отцовского дома и трактиром через улицу напротив. Отцу нужна была помощь. С десяти лет Аркадий таскал на своих плечах мешки с мукой, проверял счета в лавке и трактире, дрался с подосланными конкурентами поджигателями и одновременно с этим честно учился в школе. Мама, Марфа Семеновна, смотрела на все это и причитала:

— Аркаша, сыночек, ты себя береги, и батюшку нашего береги. Он мир изменить хочет, а господь наш небесный лучше знает, когда и что менять. Так что ты батюшку слушайся, помогай ему во всем, но и за ногу удержать его старайся, чтобы он поперек времени бежать не старался.

Через год пришел четырнадцатый год, и началась Первая мировая война. В Саратове почти ничего не изменилось, лишь в городские больницы и госпитали стали прибывать раненые. Аркадию было всего одиннадцать, но он изо всех сил рвался на фронт. Но папа второй и последний раз в жизни взял его за воротник, и сказал:

— Всему свое время, сын. И каждому — своя война (отец воевал в русско-японскую, был ранен под Мукденом и имел солдатского Георгия). Ты мал со мной работать, не то что на войну ходить. Но ты силен не по годам, и потому сможешь потерпеть.