Когти Каганата - Константин Жемер

13 сентября 1942 года. Москва.

Всё когда-нибудь кончается! Вот и у патефона, что наполнял этот сумрачный кабинет звуками французского сопрано, кончился завод. Сопрано перешло в баритон, а затем и вовсе превратилось в басовитую тягомотину. Подобная какофония совершенно невыносима для любого индивидуума, буде он не лишён музыкального слуха.

Хозяин кабинета, дремавший в кресле у закрытого чёрной светомаскировочной шторой окна, определённо кое-каким слухом обладал, ибо немедленно проснулся и вскочил на ноги. Тотчас он оправил на себе мешковатый, хорошего кроя пиджак, затем, отгоняя сон, сделал несколько гимнастических упражнений, после чего направился к патефону. На пурпурном ярлыке остановившейся пластинки значилось: «Жак Оффенбах. Оперетта «Рыцарь Синяя борода». Дуэт Флеретты и Бутона». Хозяин кабинета надел пенсне, аккуратно снял пластинку и придирчиво осмотрел её на предмет повреждений, которые могла оставить патефонная игла. Не найдя изъянов, любитель музыки удовлетворённо хрюкнул и, перевернув пластинку, установил назад.

– Les couplets de la Barbe Bleue^[30]! – произнёс он, энергично покрутил рукоятку взвода пружины и, взявшись за хромированную головку звукоснимателя, начал аккуратно опускать её вниз. Стальной игле оставались считанные миллиметры до шеллачной^[31] поверхности пластинки, когда раздался громкий стук в дверь. От неожиданности пальцы выпустили звукосниматель – послышался визг, и пластинку прочертила отвратительная царапина. Застонав, любитель оперетты обернулся к двери.

– Войдите! – крикнул он яростно.

На пороге возник нестарый ещё человек в форме. Вытянувшись по стойке «смирно», он гаркнул:

– Товарищ генеральный комиссар госбезопасности^[32]!..

– Нечипуре-енко, кто же ещё?! – взвыл меломан. – Ну, почему ты всегда являешься в самый неподходящий момент?!

Вошедший стоял – ни жив, ни мёртв, и только в ужасе пучил глаза.

– Говорят, горбатого могила исправит, но против некоторых и могила бессильна! – тяжело вздохнув, генеральный комиссар снял пенсне и двумя пальцами потёр переносицу. – Ладно, докладывай, что там у тебя. Надеюсь, наш диверсант, наконец, заговорил.

– Никак нет, товарищ Берия, отказывается говорить наотрез! – выпалил Нечипуренко.

– Не понял?! – Берия близоруко сощурился, но, тут же спохватившись, надел пенсне, отчего взгляд его немедленно приобрёл обычную колючесть. – Какого же рожна ты притащился?

– Разрешите узнать, товарища Вольфа ещё не привезли? – с надеждой спросил Нечипуренко. – Фашист, если его дальше допрашивать с пристрастием, может подохнуть, так и не дав информации.

– Эх, поручили дело собаке, а она – своему хвосту! – с досадой сказал Берия. – Допрашиваемый хоть говорить ещё может?

– Так точно, товарищ Берия, не только говорить, но и петь. Уже и зубов нету, а он всё песни про фюрера орёт, сволочь…

– Самолёт товарища Вольфа.., – Берия деловито взглянул на часы, – …приземлится только через три часа. Но, как говорится, на товарища Вольфа надейся, а сам не плошай. Показания должны быть получены естественным путём, а потом останется либо подтвердить их достоверность, либо опровергнуть.

Следователь Нечипуренко переминался с ноги на ногу и преданно смотрел на генерального комиссара.

– Тебя что, учить надо, как делать, да?! – взорвался тот. – Берёшь телефонные провода и присоединяешь фашисту к… одному месту. Потом крутишь ручку аппарата, только хорошенько крутишь, и спрашиваешь: «Аллё, говорите – вас не слышно!» Пускай тогда попоёт куплеты…

– Товарищ Берия, – замялся следователь, – осмелюсь напомнить, тут такое дело… Из переводчиков у меня не осталось ни одного мужика, все на фронте или за линией фронта. А при девушке мы не хотели… ничего такого.

– Здесь тоже фронт – не до миндальничанья с барышнями! Пойми, от того, насколько быстро ты расколешь эту фашистскую свинью, зависят тысячи солдатских жизней на передовой.

– Так точно, товарищ генеральный комиссар госбезопасности! – вытянулся Нечипуренко.

– Тогда иди и работай, жду доклада… И, если уж так хочется перед дамой показать себя галантным кавалером, прикажи своим людям не материться во время допроса. А то у тебя что ни следователь – то сапожник. И сам тоже язык придержи…

Оставшись один, Берия запустил патефон и, прижав руку к груди, стал слушать, как хрипловатый тенорок выводит по-французски куплеты Синей Бороды. На последних тактах, когда стало ясно, что давешняя царапина не сказалась на качестве звучания, Лаврентий Павлович улыбнулся и восторженно провозгласил, ни к кому не обращаясь:

– Il chante! Contrairement à tout, chante! Magnifiquement^[33]!

…Нечипуренко сумел расколоть «фашистскую свинью» примерно через два часа. С победным видом он вошёл в кабинет наркома и протянул папку со стенограммой допроса. Берия поспешно схватил её и бросился к письменному столу, где горела лампа под зелёным абажуром. По ходу чтения сразу же стали возникать вопросы. Однако большинство из них Нечипуренко разрешить не смог – он только, пуча по обыкновению глаза, орал: «Не могу знать!» и «Его разве разберёшь, этого фрица – наверное, ум за разум зашёл!»

В конце концов, наркому надоел бессмысленный диалог, и он отослал подчинённого. Напоследок лишь потребовал, чтобы тот позаботился об оказании допрашиваемому немцу медицинской помощи. Когда за следователем захлопнулась дверь, нарком презрительно бросил:

– Что бы глаз ни делал, а выше брови не прыгнет! Кадровый голод, чтоб его…

Он вернулся к стенограмме и углубился в чтение, время от времени делая какие-то записи на чистом листе бумаги.

Вскоре в дверь снова постучали. Сопровождаемый агентами в штатском, в кабинет вошёл интеллигентного вида человек возрастом чуть за сорок, с добротным фибровым чемоданом.