Борель. Золото - Петр Петров

Легким лебедем пролетел утренник. В воздухе кружились белые пушинки снега. Густой туман сеял как из сита. Над тайгою и прииском неводами расстилались дымчатые облака. Темные волны их нависли на крыши построек и вершины гор.

…Красное, без лучей поднималось солнце.

По восходу знали о приближении оттепели.

Василий торопливым шагом направился от Никитиной казармы. На его обветренных щеках курчавились колечки куржака, и широкие скулы вздрагивали в такт шагам. Придерживая правой рукой желтую кобуру, а левой — длинные полы кавалерийской шинели, он не смотрел на мелькающие впереди — в мороке и инее — тени, и сам шел такою же длинною тенью в журчащий говор и сутолоку.

И опять на пути встал Евграф Сунцов.

Обрюзглый с похмелья, краснолицый от мороза, он прохаживался между возов в сопровождении молодой круглой женщины.

Обернувшись через плечо, Василий встретился с глазами женщины — черными, большими, но не хитрыми, как у Евграфа Сунцова.

Она бросила косой взгляд на маузер Василия, длинные полы шинели и, спрятав улыбку, отвернулась к возам.

На санях в стройном порядке дыбом стояли развязанные мешки с мукою, лагуны самогона, капуста в кадках, творог и кружки мороженого молока.

Вокруг возов по утоптанным буграм бабы в птичьем переполохе трепали в руках мужицкое добро.

Ямщики ведрами, кадушками и просто пригоршнями размеривали муку.

Покупателей не зазывали — они сами, как оводы в июльский день, облепляли подводы.

С другого конца, от драг, задыхаясь в торопежке и в давке, золотничники заваливали ямщиков приисковой рухлядью.

К Василию подошли техник Яхонтов и Вихлястый.

— Вот, видите нашу барахолку… Все чалдонье перевозило домой, — мрачно бросил Яхонтов, не глядя на Василия.

Василий покосился на него и молча дернул за ворот проходящего старика. Из рук приискателя рассыпалось на снег целое беремя напильников, зубил и две кайлы. Он в недоумении разинул рот и налитыми кровью глазами взглянул снизу вверх в пылающие глаза Василия:

— Да ты што, парень, балуешься, али как?

Старика одолевала дрожь. На его худых плечах, будто от ветра, трепались желтые лоскутья азяма.

— Загоняешь, говоришь, приисковые шуры-муры, старая крыса?

И старик понял, что не в шутку Василий выбил у него вещи из рук. Вокруг них нарастала куча людей, замыкая плотным кольцом.

— А люди-то?.. А жить-то чем? — бессвязно лепетал старик. — Ты вот на пайках раздобрел, а нам как?

Василий оттолкнул его и выпрямил широкую грудь. На залитом краской лице пробежала судорога. На щеки лег багровый румянец.

У возов остались только ямщики. Тунгусники и спиртоносы косились на невиданное оружие. Толпа росла. Старые приискатели пробирались ближе и, улыбаясь, следили жадными глазами за вздрагиванием меховой шапки на голове Василия.

Давно приискатели не слышали здесь таких слов:

— А вы саранчой транжирите приисковое богатство… А дальше что? Мужик за мешок отрубей перетащит всю драгу и поставит ее там курам на седало или на часовню. И будет молиться. А вы пустите его с оглоблей в рот. И я, как ваш товарищ, не позволю растаскивать народное добро. Продукты мы оставляем здесь!

В толпе хлестнул взрыв негодования и одобрения:

— Не имеешь права!

— Как это, не имеешь?!

— Полное право имеем прижать, — пискнул бабий голос Вихлястого.

Ямщики, трепля косматыми бородами, в испуге заметались около возов. В сплошном реве загорелись отчаянные споры.

Техник Яхонтов сделал жест рукою и залез на торчащий из снега широкий пень. Упрямый лоб глубоко разрезала продольная борозда, а из-под густых бровей острием бритвы сверлили черные глаза. Не поднимая головы, натужно собирая морщины на лбу, не сказал, а отрубил:

— Я вполне и бесповоротно поддерживаю слова товарища Медведева. Рабочий без производства, что мужик без телеги. У нас одни голые руки остаются, и их некуда девать. Ангара слопает до последу все имущество прииска, ну а дальше что?

Шум голосов и лошадиной упряжки поглотил последние слова Яхонтова. Передняя подвода тронулась с места, а за нею, стуча о поперечины саней и наскакивая на воза, потянулись другие.

Ангарец с рыжей бородой направил прямо в гущу горячего коня, но Василий ухватился за вожжи и осадил лошадь на задние ноги.

— Стой, чертово помело! — захрипел он.

Из-под белых ресниц драгера часто мигали серые маленькие глаза.

— Стой! Все реквизируется, понял?

Бабы в переполохе шарахнулись в сторону. Увязали в снегу и гудели, задыхаясь от своего крика.

Ангарец, в бешенстве передергивая вожжами, поставил коня на дыбы.

— Ты что, сволочь, давить рабочий народ?! — закричал Никита, замахиваясь кайлой.

Мужик опустил вожжи и клубком скатился за головки саней. В испуге он застонал, как из-под земли:

— Что же это, товарищи? Дневной грабеж! Убийство!

Из-за возов сквозь кучу столпившихся ямщиков пробрался Сунцов.

Ободренные его появлением, закоренелые тунгусники и спиртоносы зажали теснее круг около Василия с Яхонтовым.