Пять из шести - Александр Антонов

— Ну, наконец-то! — воскликнул он. — А я уж, грешным делом, заждался.

— Ты хочешь сказать, — искренне удивился Ерёменко, — что знал об этом приглашении заранее?

— Конкретно о том, что тебя пригласят на юбилей к Корниевскому, я, конечно, не знал, но что-то подобное предполагал.

Сологуб был явно доволен собой, и Ерёменко почувствовал себя уязвлённым.

— Может, теперь поделишься своими предположениями со мной? — Он не просил — требовал.

Сологуб расслышал в его словах раскаты не столь уж дальнего грома, потому поспешил с докладом:

— Тут, товарищ генерал-полковник, я думаю, всё идёт от «Латинского танго».

— Откуда?! — Ерёменко был совершенно ошарашен услышанным. — Каким боком эта операция лепится к вице-премьеру?

— Очень мягким и очень тёплым боком, товарищ генерал-полковник. Дочь Корниевского Лариса замужем за майором Максимовым.

Ах ты, чёрт! Ему же об этом вроде даже докладывали. Но потом эта важная деталь биографии разжалованного подполковника начисто вылетела из головы.

— Так ты думаешь, что это приглашение — его рук дело?

— Да Господь с тобой, Пётр Петрович! — отмахнулся от его слов Сологуб. — Майор до такого в жизнь бы не додумался. Я подозреваю, что он даже и не в курсе.

— Тогда кто? Я имею в виду, кто инициировал приглашение?

— Думаю, что супруга Корниевского Лариса Матвеевна. Уж больно она, говорят, умна. По крайней мере, моя «старуха» от неё в полном восторге. Они, видишь ли, немного приятельствуют.

— Так вы тоже приглашены?

— Ни боже мой! С моей Розой Лариса Матвеевна и так в контакте, а вот с супружницей вашей, Еленой, видимо, решила познакомиться.

— Так это что, меня, выходит, из-за жены пригласили?

— Боюсь, что так — развёл пуками Сологуб.

— И зачем всё это?

— Так я ж говорю: всё из-за «Латинского танго».

— Ты-то говоришь, да я-то ничего не понимаю, — нахмурился Ерёменко. — Давай по порядку и с подробностями.

— Слушаюсь. Операция «Латинское танго», как известно, вышла Максимову боком.

— Не ему одному, — буркнул Ерёменко.

— Оно так, — согласился с начальством Сологуб. — Но Максимов уверен, что операцию прикрыли на самой середине.

— И ты его уверенность разделяешь. — Ерёменко раздражался всё больше. — Помню я наш разговор, Михаил Иванович, но при чём моя жена?

— Так я к этому и веду, — поспешил заверить Ерёменко Сологуб. — Официально операция прикрыта. Придётся майору проситься в отпуск и продолжить изыскания частным, так сказать, порядком. И вот тут ему без Вяземского никак не обойтись.

Ерёменко вперил в Сологуба тяжёлый взгляд, но перебивать не стал.

— Причина тому проста, — продолжил Сологуб. — У Вяземского на руках крест, который, возможно, является одним из ключей к разгадке тайны угнанных вагонов, а может, и ещё что-то, что он от нас утаил.

Левая бровь генерал-полковника слегка изогнулась, требуя пояснений.

— Ну, не мог капитан Вяземский оставить наследникам один лишь крест, не присовокупив к нему сопроводительной записки.

— Логично, — кивнул Ерёменко. — При одном лишь условии: пресловутый клад действительно существует.

— Оперативное чутьё подсказывает мне, товарищ генерал-полковник, что три каппелевских офицера стибрили-таки тогда вагоны с золотом.

Оперативным чутьём генерал-лейтенанта Сологуба пренебрегать никак не следовало, и Ерёменко кивком выразил готовность продолжить слушания.

— Я посоветовал Максимову сблизиться с Вяземскими, но и Аристарх, и Екатерина, его, мягко говоря, послали. И вот уж отпуск близится, а подхода к Вяземскому всё нет.

— Постой, постой, — прервал Сологуба Ерёменко. — И теперь умнейшая Лариса Матвеевна решила совершить обходной маневр. На юбилее она знакомится с Леной, через неё со Светланой Фернандес и Екатериной Вяземской, потом добавляет в компанию свою дочь, и та через новую подругу делает попытку повлиять на её несговорчивого мужа, так?

— Где-то так, — кивнул Сологуб.

— А я, значит, должен всему этому потакать?

— Зачем потакать? — хитро прищурился Сологуб — Достаточно просто не мешать.

* * *

— Граждане, чей рюкзак?

В повседневной жизни эта женщина могла быть кем угодно: от вагоновожатой до профессора филологии, и носить любую одежду: от спецовки до делового костюма. Но в весеннем вагоне пригородного электропоезда почти все были дачниками, жаждущими встречи с простывшими за зиму стоками, а потому и одеты были одинаково, вне зависимости от пола, возраста и социального статуса.

Вопрос был задан вполне буднично, даже с некоторой ленцой, так, для проформы. Никто из сидящих рядом со стареньким рюкзаком, в котором и не было-то ничего, кроме пакета с цементом, который Бухлов какого-то рожна пёр на дачу, не сомневался, что сей момент откликнется чей-то голос и признает тару своей. И так бы оно и случилось, кабы сосед не заметил намерения Бухлова и не придержал его за коленку.

— Твой? — спросил он полушёпотом.

* * *

К развесёлой компании Бухлов прибился случайно…

На Курский вокзал он этим утром притопал загодя, и место в вагоне занял сразу, как электричку подали под погрузку. Потому и досталось ему место у окошка. Бухлов закинул рюкзак на багажную полку, а сам, притиснувшись плечом к стенке вагона, стал досматривать бестактно прерванный будильником утренний сон. Потому заполнение вагона осталось вне зоны его внимания.

Сон Бухлов досмотрел как раз к тому моменту, когда первая партия дачников, вспорхнув с насиженных мест, устремилась к выходу. Он глянул в окно, подумал о том, что ехать ещё и ехать, и хотел было вновь прикрыть глаза, — вдруг что ещё покажут? — как услышал:

— Привет, сосед!

Совсем не думая, что это к нему, Бухлов, тем не менее, повёл глазами на голос. Было в мужике, радостно семафорившим ему рукой, что-то знакомое. На всякий случай Бухлов улыбнулся в ответ и кивнул.

— Чего скучаешь в одиночестве? — прокричал мужик. — Вали сюда, тут все наши!

Бухлов не стал спрашивать, кто эти «наши», потому что уже кое-что вспомнил. В садовом товариществе числилось немало народа, и одним из числившихся был этот самый весельчак. Бухлов не помнил ни имени его, ни фамилии — да и слышал ли он их когда? Их участки располагались в разных концах товарищества. И чего ему вздумалось так настойчиво звать Бухлова в компанию? Не иначе, как от широты души. Последняя мысль заставила Бухлова отодрать седалище от скамьи, поскольку обижать «широкую душу» он счёл неверным. Рюкзак покинул верхнюю полку и переместился вниз охранять место, а сам Бухлов, без особой на то охоты, поплёлся на призывный блеск глаз знакомого незнакомца.