Борель. Золото - Петр Петров

Катя быстро шагала по своей чисто прибранной комнате и жестикулировала:

— Как не стыдно, Костя. Пьянка, карты, грязь. Фу! Связался с шайкой Алданца, этого глота… Ты парень не тот, а он сделает из тебя опять ширмача. Ну, возьми нас с Павлом Пинаевым… Ведь так же начинали с лопаты… Среди старателей большинство хороших ребят, но ты схлестнулся с теми, которые по «легкой» ударяют.

Мочалов путал загрубелыми пальцами непокорные вихры волос. В острых глазах парня таились обида и насмешка.

— Ну и научилась ты языком стукать… Хорошо говорить, когда в тепле живешь и за пайком не стреляешь.

— А тебе, кто ворота закрыл? Почему ты с ними путаешься?

На коня зарабатываешь, как Хлопушин?

— На черта он мне вместе с Алданцем…

— То-то и есть.

За перегородкой скрипнули дверью, зашеборшали спичками, раздался кашель.

— Это ты, Катюха?

— Я, товарищ Стуков.

— Мочалова просвещаешь? Жарь, из него толк будет.

Костя потел, торопливо заматывая вокруг шеи шарф, жадными глазами смотрел в полыхающее лицо «воспитательницы». Катя приглаживала стриженные в скобку волосы.

— Если желаешь, то можешь идти к Бутову. А там и угол найдем.

— Видно будет. Дай очухаться.

На улице они попрощались. С севера тянул холодный сквозняк. Шум тайги был похож на звон ломающихся тонких льдинок.

— Пошли в клуб? — предложила Катя.

— Нет, сегодня я дежурю около коней.

— Ну, в другой раз обязательно.

…У коновязи бродил с вилами ровесник Кости, толстяк и тоже бывший беспризорник, Ларька Супостат. Кони гнулись от пронизывающего ветра, громко хрумкали крепкое солончаковое сено. Завтра нужно было передать их в рудоуправление.

— Тебя не волки ли загнали? — Ларька поднял навильник и остановился.

— Не фигурь, — отгрызнулся Костя.

— А ты что пузыришься? Не отшила ли комсомолка-то? Зря, Костя, страдаешь. Там, говорят, другой фатеру снял.

Мочалов сжал кулаки и шагнул к Супостату.

— Замолчи, пока я тебе голову не сшиб!

Супостат бросил вилы и отскочил.

— Ты белены, видно, объелся. Вот, чудак, шуток не понимает…

— Знай край и не падай…

Костя зашел в избушку. От железной печки полыхало жаром. В котлах ворчливо кипела вода. От пропоченных портянок, от трубок и нечистого белья стоял тошнотный чад. Старатели курили, лежа на нарах, тесно прижавшись друг к другу. Хлопушин, по обыкновению, сидел на отдельном топчане и до крови чесал ноги. Его лысина опрокинутой тарелкой блестела в полумраке избушки. Рядом с бородой, похожей на клок конопли, расстегнув грязную бумазеевую рубаху, сидел орловец Иван Морозов.

Тщедушный сосед пропустил Костю к стене, замигал подслеповатыми глазами.

Разговор начал Хлопушин.

— Я теперь — одно звание, а не хозяин. Справил было пару коней и коровенку с подростком, — монотонно тянул он, шкрябая ногтями икры.

Подслеповатый глухо подкашливал:

— Ну и что ж, Савелий?

— А то, что все широким кверху вышло… Пропил… Ведь сколько дураку говорили: иди в колхоз, дак нет…

— И зря не пошел, — вторил подслеповатый. — Я тоже на бродягу подался из колхоза, а теперь затылок чешу.

— Бить вас некому, — басом заметил молодой парень, отходник. Голос у него выходил, как из рупора. — Путаники вы, я посмотрю. Там не прилипли и здесь болтаетесь.

Сосед Кости притих. Он соглашался со всеми. Но в беседу вмешался Морозов. Орловец говорил мягко, беззлобным грудным голосом, несоразмерным с его мощной фигурой, — будто мял руками вату. Говорил он чужое, откуда-то навеянное, неосмысленное.