Красная мельница - Юрий Мартыненко

– Фронт большой. Места всем хватит, – бросил вслед уходящему капитану подполковник, словно вдруг пытаясь как-то оправдаться за свои слова…

«Теперь загубят парня», – сокрушался военком, откровенно говоря, пожалев, что сунулся с таким вопросом в областное ведомство.

* * *

А с фронта начали возвращаться инвалиды войны. Спустившись не без помощи товарищей, таких же обожженных и калеченных фронтовиков-попутчиков, из тамбура дощатого вагона, они ставили на родную землю свой тощий «сидор» и с радостью вдыхали воздух родимой сторонки. С одной стороны, как бы и повезло. Жизнь продолжалась. Но она же ставила жестко немало вопросов. Тем, чей дом и родные находились в глубоком тылу, было намного легче, чем тем, кому после госпитальной койки предстояло возвращаться к пепелищам на обугленной недавней оккупацией земле…

По словам фронтовиков-инвалидов, многие деревни по нескольку раз переходили из рук в руки. Роты ходили в атаки, и всякий раз откатывались назад, оставляя на поле боя видимо-невидимо трупов. Командиры стояли на своем: «Вперед, в атаку! За Родину! За Сталина!» Выбитые батальоны пополнялись с ходу подошедшими маршевыми ротами, которые через несколько дней изнурительных штурмов очередных высоток таяли на глазах. Словом, война – мясорубка, перемалывает все, что в нее попадет.

Ржевско-вяземский плацдарм глубоко вклинивался в нашу оборону, от которой до Москвы оставалось всего 120 километров. Немецкое командование связывало с этим плацдармом далеко идущие расчеты. Оно рассматривало Ржев как трамплин для прыжка на Москву.

– Мы им там здорово дали, под Ржевом-то, – мусоля крохотный окурок, хрипел, приняв с утра на грудь, дядя Петя. Он сидел на местном рынке у фанерного ларька, в котором торговали селедкой и где втихаря желающему за «рваный» наливали в граненый стакан водочки. Рассказывал про войну двум теткам, торговавшим рядышком картошкой. Лузгая семечки, те с интересом слушали бывалого вояку. – Фрицы погнали в атаку целый пехотный полк с танками. Но кукиш им без масла. Ничего не смогли сделать. Мы всех перед проволокой положили! Сколько их, гадов, нарубили в том бою, не сосчитать. Эх, кабы не рука, я бы и теперь их из пулемета жарил. – Дядя Петя тряс пустым левым рукавом. – Через несколько-то дней меня и шарахнуло. Осколками. Врачи в санбате и сшивать не пытались. Куды там сошьешь. Рука почти на жилках висела. Хирург ее и оттяпал. Потом госпиталь. Сначала полевой, а после отправили санитарным поездом в тыл. В город Тамбов. – Инвалид вытирал пустым рукавом вспотевшее небритое лицо. – Кабы, Настюха, еще налить?

– Дядь Петь, может, хватит? Иди домой, тетя Дуся уже, поди, потеряла, – высунула голову из ларька дяди Петина племянница.

– Настюха, домой еще рано, махал правым кулаком фронтовик. – Лучше-ка еще грамм сто. Наркомовских. На фронте положено.

– Дя-дь Петя, – нараспев уговаривала племянница своего родственника. – Здесь не фронт. Дома ты…

– Настюха! Приказы не обсуждаются, а выполняются. Плесни грамульку! Потом домой.

– Точно пойдешь, если налью?

– Честное красноармейское, пойду. Дуська небось уже того, заждалась мужика. Я того, хоть и без одной конечности, но, поди, мужик.

– На, – протянула Настя граненый стаканчик с водкой. – И закусывай хоть. – На кусочке газеты блестел жирный хвостик селедины.

– Мужик ведь, правда, бабы?

– Не проверяли, не знаем, – голосисто дружно хохотнули те. – Не смущай ты нас, ступай-ка, милок, к своей половинке, – благоразумно отправляли они дядю Петю домой. – На-ка вот, угостись семечками и ступай. Послушайся племяшку…

– И то верно, бабоньки, – соглашался дядя Петя. – Пойду я. Не буду лишний раз расстраивать. Я ж понимаю, но и меня ж, однако, понять надо.

– Понимаем-понимаем, – соглашались жалостливо бабы. – Иди уж…

– Все. Иду, – утирая губы, мирно соглашался дядя Петя и, держась уцелевшей рукой за штакетины, медленно направлялся в сторону своего дома.