До последнего солдата - Богдан Сушинский

— То есть как это «умеючи»? — нервно переспросил он.

— То есть так это, что женщину так заласкать нужно, — тихо, рассудительно наставляла его Войтич, — чтобы она упала в обморок, и, так и не воскресая, всю ночь напролет отдавалась тебе.

— Всю ночь, и не воскресая?

— Желательно, не воскресая. Томная женщина всегда отдается слаще.

— Чего же ты упираешься?

— Ты же еще и не пробовал ласкать! — возмутилась Калина.

Вывернувшись из-под массивного тела Андрея, она тотчас же принялась деловито, словно к молодому жеребцу приценивалась, ощупывать его мощный торс, а проделав это, восхищенно заохала.

— Но сюда кто-то может войти, — вдруг некстати спохватился Беркут.

— Как войдет, так и выйдет. И черт с ним. А нахрапа полезет, пристрелю, — спокойно заверила Калина. — Дверь я закрыла. Входную и нашей комнаты. Разве что немцы в ночную атаку попрут, но и тогда пусть без тебя их попридержат. Сегодня моя ночь. Зря что ли вечером баньку устраивала. Для себя отмывала, старалась.

— Отмывался вроде бы я сам.

— Только потому, что не позвал.

— Как сюда шла, никто не видел?

— Клавдии, во всяком случае, не заметила. Так что можешь успокоиться.

— При чем здесь Клавдия?

— Но ты же назвал ее, а не меня.

Окончательно расправившись с одеждой мужчины, Калина вновь похвалила себя за то, что отмыла его, и сладострастно повела губами по груди, животу, опускаясь все ниже и ниже.

— После этой ночи никакой Клавки тебе уже не понадобится, — пригрозила она, прежде чем предаться тому способу первородного греха, предаваться которому Андрею приходилось только с Анной Ягодзинской. Впрочем, до сих пор он все еще весьма смутно представлял себе, как это делается.

Тем не менее с первого же мгновения понял, что Калина права: чувство, нахлынувшее на него при первых же прикосновениях женских губ, не подлежало никакому сравнению. Оно было настолько яростным и всепоглощающим, что в какие-то мгновения Андрею показалось, будто он впадает в магнетический транс и, теряя чувство реальности, возносится к вершинам блаженства.

— А все же, почему ты назвал ее, а не меня, капитан? — вернул его к реальности томный голос Калины, совсем не такой грубый, к какому Андрей привык, и вообще совершенно не похожий на голос Войтич.

— Просто к тому времени я еще не проснулся.

Войтич улеглась рядом с капитаном, завлекая его на себя, и долго, страстно исцеловывала грудь, шею, щеки, глаза…

— Теперь, просыпаясь, ты будешь произносить только мое имя. Только мое! Кто бы ни оказался к утру в твоей постели.

— Это будет ужасно.

— Наоборот, сразу же будешь вспоминать ночи, проведенные со мной, — все так же нежно и игриво уточнила Калина. — Я ведь тебе нравлюсь.

— Ну… в общем… — растерялся Андрей, явно не ожидавший подобного утверждения, ибо молвлено это было женщиной не в форме вопроса.

— Нравлюсь-нравлюсь. Просто ты еще этого не понял. Но уже завтрашней ночью, обнаружив, что меня нет рядом с тобой в постели, поймешь это. И так затоскуешь… Если б ты только мог представить, как ты затоскуешь по мне.

На том берегу реки вдруг ожил пулемет. Очередь его легла почти рядом с домом, в котором они блаженствовали, и это «напоминание» войны заставило Андрея и Калину приумолкнуть, а главное, вспомнить, где они и что на самом деле происходит за стенами — пусть и довольно мощными, сложенными из огромных диких камней, — их дома.

— В каких-нибудь пятистах метрах от нас — враги. Они со всех сторон. Мы в окружении. И тем не менее лежим в постели и занимаемся черт знает чем.

— Что значит «черт знает чем»? — встрепенулась Калина. — Как ты можешь такое говорить? Может быть, мы только что зачали сына: а ты говоришь: «черт знает чем»?

— Так уж сразу и сына!

— А все может быть. На всякий случай предпримем еще одну попытку, — рассмеялась Калина. — И не обращай внимания на пулемет. Ты что, впервые попадаешь в окружение? Ты ведь партизанил, был диверсантом, еще кем-то там.

— Но никогда еще не лежал в домашней кровати посреди двух фронтов. Да к тому же — с женщиной.

— С такой красивой женщиной.

— С такой красивой… И не зачинал сыновей под пулеметную дробь.

— Зато каким мужественным вырастет этот, зачатый под пулеметную дробь, сын! Настоящим солдатом.

Калина благодарно вздохнула и, свернувшись калачиком, приложилась виском к его солнечному сплетению. Он видел, как хладнокровно действовала эта женщина, выступая в роли снайпера. Знал, что в течение нескольких лет она была надзирательницей женского лагеря политзаключенных и, судя по ее намекам, даже принимала участие в казнях этих несчастных, объявленных «врагами народа». Но теперь ему казалось, что женщина, с грациозностью тигрицы свернувшаяся рядом с ним в постели, не имеет ничего общего ни с Калиной Войтич — надзирательницей, ни с воинственной, при всяком удобном случае хватающийся за оружие, амазонкой.

— Назови меня еще раз красивой.

— Не стоит, зазнаешься.

— Зазналась я еще после первого раза. Так что теперь уже не жадничай.

— Ты и в самом деле красивая. Просто никогда раньше не видел тебя такой вот — оголенной, покорной, а главное — в постели.

— Теперь всегда буду рядом с тобой.

— Это невозможно.

— Хотя бы до тех пор, пока стоим гарнизоном в Каменоречьи.

— Кто знает, сколько это продлится и чем кончится…

— Да чем бы не заканчивалось! — решительно молвила Калина. — А сына я тебе выношу. К тебе же только одна просьба: почаще ласкать меня.

— Почаще не получится.

— Клавдии опасаешься? Так вот, с ней я сама разберусь. Если однажды утром в каменоломнях ее не окажется, не надо слишком уж удивляться.

— Клавдия здесь ни при чем.

— Ты ведь переспал с ней, там в выработке.

— Что за чушь?!

— Я следила за вами.

— Брось, Калина, — как можно спокойнее попытался Андрей урезонить девушку.

— Говорю тебе… Подсмотрела, выследила, а там, наверху, под потолком, есть узенькая щель. Если подползти по полке, все слышно. Так я взяла и подползла. Видеть не видела — врать не стану. Но все слышала.

— Не ври. Ничего ты там не могла слышать.

— Могла, все могла.

— Между нами ничего не было. «К сожалению», — мысленно добавил Андрей.

— Не ври, вы действительно выкобеливались там. Все так и было, ты проговорился. Мне Арзамасцев сказал, что ты увел Клавдию в дальнюю выработку.

— Не мог он сказать такое. Мы искали место для госпиталя.