Детство Ромашки - Виктор Иванович Петров

—Тогда я скажу.— И Павел Макарыч положил руку на конверт.— Даже прикажу тебе, Роман. Ни Акимке, ни тетке Пелагее об этом письме говорить не надо. Им без того тошно. Приедем в Саратов, все, как надо, разузнаем. Отпишем им...

22

Вот мы с бабаней и готовы к отъезду. Все наши пожитки вместились в небольшой сундук, расписанный по крышке и лицевой стороне крупными голубыми и фиолетовыми мальвами, в берестяной короб, перетянутый пеньковой бечевкой, и в домотканый мешок в синюю полоску.

Домашнюю рухлядь — скамейки,'стол, корчаги, чугун и махотки — бабаня отдает Акимкииой матери.

А ну-ка да вернетесь?— нерешительно спрашивает она.

Нет уж! — с суровой отрешенностью отвечает бабаня.— За каким прахом нам вертаться? Нет, Палага... Нажилась я тут вдосталь. Во младости-то думалось: вот-вот дыхну так, что на душе полегчает, и не дождалась. Я в Двориках и умирать-то страшусь — вот как нажилась! — Одутловатые щеки бабани вздрагивают от мимолетной грустной улыбки, глаза медленно обводят голые стены.

Тетка Пелагея сидит на лавке рядом с бабаней, маленькая, узкоплечая, как девчонка.

—Богородицу-ю, может, тоже заберешь? — кивает бабаня в передний угол.

Тетка Пелагея поднимает глаза на икону и вздыхает:

Зачем же? У меня своя такая.

Пускай висит,— как бы между прочим говорит бабаня.

Я то внимательно прислушиваюсь к их тихой беседе, то задумываюсь о своем. С той минуты, как стало известно, что мы едем в Саратов, я уже в пути. Собирались мы быстро, но мне казалось, что сборам не будет конца. Что бы я ни делал — подносил ли бабане дерюжку, помогал ли ей втолкнуть в укладку или короб какую одёжу, я грезил о том, как мы будем ехать.

В воображении живо рисовались дорога до полустанка, вагон с рыжими вздрагивающими полками. Между полками, в гудящей и поскрипывающей стенке,— узкое окно. Около него можно часами стоять, любуясь, как наплывает на вагон и снова уплывает бесконечный простор земли с рощами, деревнями, речками и озерами. Ночью окна станут непроницаемыми. Но, если приложить ладони к глазам, загородиться от жел того света, разливающегося по вагону от свечек в закопченных фонарях, станет видно, как за окном, в шуме и грохоте, проносится тот же простор земли, мелькают телеграфные столбы, деревья, путевые будки...

Не надо! — прижимала ладонь к груди Акимкина мать. Тонкие темные брови на бледном лбу высоко взлетали и, падая, сходились у переносья.— Не надо, не возьму!

Не шуми! — властно приказала бабаня и сунула Пела-гее в фартук небольшой полотняный сверток.— Я старше тебя и знаю, что делаю.

Да совестно мне! — воскликнула Пелагея, прикладывая сверток к глазам.

А на картах гадать из-за куска хлеба не сов'естно?! А по кусочкам ходить не совестно?!

Ой, Ивановна, ведь то на миру! Мир — он и осудит и простит.

Ну, девка,— выпрямилась бабаня,— меня от мира тоже не отделяй! Мир-то мир, а люди в нем разные... Я тебе еще скатку холста оставила. Убирать избу будешь — вон под соломой на кровати... А мученицей да страдалицей на людях не показывайся! Заклюют и заплюют, а такие, как Ферапонт, и придавят. Акима сдерживай. Умен не по годам, говорлив не по возрасту. Макарыча зря сторонишься. Он с твоим Максимом не по ребячьим играм дружок, а по душе, по мыслям...

За окном раздался перестук колес, и в избу влетел Акимка.

—П-приехали!— Запыхавшийся, он с трудом выговаривал слова.— П-приехали! Д-дядя Менякин повезет. Чего сидишь?— спросил он меня.— Давай мешок потащим.

В дверь всунулся широкоплечий, кряжистый Менякин. Медленно сволок с головы шапку, мотнул головой:

Чего же... выходит, здравствуйте и прощевайте?

Выходит, так...— Бабаня приподнялась и, взяв с лавки большую клетчатую шаль, накинула себе на плечи.

Вошел Павел Макарыч. Он был в легкой серой поддевке и в новом синем картузе с лакированным козырьком.

—Готовы? — весело спросил он и окинул взглядом хату.— Вот она, курбатовская изба! — Макарыч усмехнулся.— Сколько помню ее, она все такая.— Махнув рукой, он шагнул к сундуку, взялся за скобу.— Давай, Карпыч, грузиться.

Менякин плюнул в ладони и подошел к сундуку с другой стороны.

Короб к подводе вынесли бабаня с теткой Пелагеей, а мешок — я с Акимкой.

К нашей избе со всех сторон спешили женщины. Скоро около повозки собралась шумная толпа. В центре ее оказалась бабаня. Целуясь с женщинами, она низко кланялась ИхМ и что-то говорила с тихой грустью.

Меня кто-то дернул за рукав. Я обернулся. Держась за грядушку рыдвана, передо мной стояла Дашутка. Рукава ее латаной сорочки надувал ветер. Из-под темного и пропыленного платка живо и лукаво светились глаза.

Нарядный-то ты какой!—сдержанно усмехнулась она и показала мне обернутый тряпицей палец.— А я, ишь, беды наделала — серпом по пальцу шмыгнула! Мозжит, страсть! Нарывать, поди-ка, примется... Жалко, уезжаешь! С тобой-то нас трое в Двориках было.

С поля убежала? Мать вот даст тебе жогу! — сказал очутившийся рядом с нами Акимка.

Молчи-ка ты! — отмахнулась Дашутка.— «Жогу даст»!.. Чай, я за делом прибежала: квас у нас весь вышел.

Прощаетесь? — подошел к нам Макарыч.

Прощаемся,— буркнул Акимка.

Что же вы так? Сто-оят!..— усмехнулся Макарыч.— Вы хоть бы руки друг другу подали.

А то не подадим, что ли? — Акимка протянул мне чумазую ладонь и, нагнув голову, глухо произнес: — Ладно уж, прощай!

Дашутка молча подержала мою руку и выпустила.

—Все? — спросил Макарыч.— Садись, Роман, пора ехать.— Он помахал картузом и крикнул: — Крестная, кончайте! Как бы нам не опоздать...

Бабаня обнимала Акимкину мать, говорила:

—Прощай, Пелагея! Не печалься. Надежду держи в себе. Макарыч помог бабане взобраться в телегу. Она села рядом со мной, плотно примяв солому.

Ромка! — воскликнула тетка Пелагея.— Я же с тобой не попрощалась! — Она потянулась ко мне, охватила мою голову, пригнула и поцеловала в затылок.

Трогай! — сказал Макарыч, легко вспрыгивая в телегу.

Менякин потянул из-под себя вожжи, закрутил ими над головой:

—Ходи, милые!..

Телега затарахтела по твердой земле, и я не расслышал, что выкрикнул на прощание Акимка. Он побежал было за повозкой, но остановился, махнул рукой. Желтая ленивая пыль закрыла его, а затем заволокла и толпу женщин, и нашу избу.

23

Дальше все было так, как мне представлялось. В вагоне —• духота, беспокойная суматоха на