Аэроплан-призрак - Поль де Ивуа

— Да, доктор, нельзя сказать, что у меня не хватало терпения! Но последняя несправедливость переполнила чашу горечи!

Так говорил в вагоне-автомобиле Ваницкий.

Очарованный прелестью маленьких Мики и Ильки, Триль от имени юных спутников доктора потребовал, чтобы они все разделили с ними ужин.

Ваницкому оставалось лишь согласиться.

Польские гости всласть отведали жареной птицы, пирога с подрумяненной корочкой, — словом, неизвестных вкусных блюд, которые раньше им и не снились.

Всем стало хорошо, и обе русоволосые девочки мирно уснули рядом, закутанные в одно одеяло; а отец, у которого развязался язык от непривычного угощения, принялся красноречиво описывать нужды и бедствия жителей Познанского воеводства.

— Подумайте только, доктор, узаконено правило, что только немецкий язык будет применяться в суде. Защита, показания свидетелей признаны только на нем. Мы же, поляки, верные своему народу, почти не говорим по-немецки!

Доктор, склоняя свое бледное и печальное лицо, произнес:

— Именно это и способствовало возникновению Комитета Справедливости.

Ваницкий продолжал:

— Да. Это тайный суд… Какие люди в него входят? Никто не знает… Но едва совершится дневной грабеж в ущерб нашему земляку, они встречаются в тайном убежище, чтобы вынести один-единственный приговор обидчикам: смертную казнь! Братья, доведенные до отчаяния, подобно мне самому, жертвуют всем, чтобы исполнить его. Комитет Справедливости позаботится о моих малютках, а я взамен отдам ему свою жизнь.

— И оставишь двух сирот, — кротко заключил доктор, обнаруживая при этом свое глубокое волнение.

— Не говорите этого, нет, не говорите! Вы только смущаете несчастного, у которого нет другого пути!

— Простак! Говорил бы я так с тобой, если бы не мог предоставить тебе выбор?

— Выбор!.. Вы предлагаете мне выбирать?

— Да, предлагаю. Послушай-ка! Датчане также лишились части своей родины. Пруссаки забрали у них Шлезвиг и Гольштейн, но жители их остались верны отечественным заветам и языку. Они отнесутся к тебе с уважением, как к брату по несчастью. Я отвезу тебя к датской границе.

— Но чем мы будем жить? — застенчиво спросил Ваницкий.

— Я позабочусь об этом, не бойся. Дочурки останутся с тобой и вырастут честными людьми. Ну как, это тебе подходит?

Вместо ответа крестьянин бросился на колени и благоговейно поцеловал руку таинственного незнакомца.

Вдруг издали донеслась птичья трель с необычными переливами.

Поляк быстро вскочил, тревога отразилась на его лице.

— Профессор Берский! — прошептал он сдавленным голосом.

Собеседник с удивлением посмотрел на него.

— Кто этот профессор Берский — враг?

— Нет! Он достойнейший человек! Преподаватель гимназии Фридриха-Вильгельма в Познани.

— А далее?

— Он — настоящий польский патриот! Дважды в неделю, когда только сможет вырваться, Берский пробегает десять километров от города до нашего угла, и это для того, чтобы давать уроки моим дочуркам. Вы сами хорошо понимаете, что мне нечем отплатить за такую доброту… Я глубоко благодарен ему и люблю профессора, как Бога. Боюсь, что я, который готов пожертвовать ради него жизнью, пожалуй, стану невольным виновником его гибели!

Доктор вопросительно посмотрел на Ваницкого.

— Вы не понимаете… Ведь я под подозрением. Полицейские шпионы наверняка шмыгают вокруг меня. Если профессора захватят в моей компании, это будет разорением и нищетой для него.

— Но проследят ли за ним?

— Его уход из Познани замечен, поверьте! Когда он вернется, его арестуют и станут допрашивать…

Крестьянин замолчал. Доктор улыбнулся.

— Что же нужно для того, чтобы профессор избежал неприятностей? Чтобы Берский вернулся, не попав никому на глаза, чтобы он очутился дома в тот момент, когда полиция явится устанавливать его присутствие? Ответь ему на сигнал. Приведи Берского к нам; если в твоей лачуге остались еще кое-какие вещи, которыми ты дорожишь, воспользуйся случаем перенести их сюда.

— Зачем?

— Действуй — время дорого!

Поляк покорно вышел. Странная трель раздалась снова. Минут через пять Ваницкий вернулся с незнакомцем и бросил на пол небольшой сверток, объясняя:

— Весь мой скарб!

Потом, словно устыдившись того, что сразу заговорил о себе, отстранился и почтительно доложил: