Черноводье - Валентин Решетько

Гудок ревел протяжно с какими-то рвущими душу захлебывающимися переливами. В трюме стало тихо. Люди напряженно прислушивались, и стихнувший на мгновение шум возобновился с новой силой.

Как всегда, подтянутый, застегнутый на все пуговицы, Стуков спустился в трюм на половину лестницы и громко, стараясь перекрыть беспорядочный гам, крикнул:

– Татарские, Кыштовские!.. Готовьтесь к высадке! – Он постоял немного и с угрозой закончил: – Да чтоб быстро мне!..

Баржа загудела с новой силой, все пришло в движение. Кругом слышались радостные голоса ребятишек, женские всхлипы, рокочущие голоса мужчин.

– Кажись, приехали, – как-то растерянно проговорил Лаврентий Жамов. – Давай собираться, мать!

– Осподи, осподи! – запричитала Анна, беспомощно оглядываясь вокруг себя, затем подхватилась и кинулась к своим узлам.

– Настя, Настя! – суетилась Анна. – Чайник, где чайник?

– У Зеверовых! – отозвалась дочь.

– Осподи! – причитала Анна. – Не забыть бы че!

– Не забудем, тетка Анна! – успокоил тещу Иван Кужелев.

Анна выпрямилась и на короткое время припала к плечу зятя.

– Ой, сынок! Боюсь я, оставим че, где потом возьмешь… Гиблые места.

Слегка качнуло, баржа ткнулась носом в глинистый берег.

На палубе затопали сапоги; трюм гудел, словно потревоженный улей. Гулкий звук над головой подстегнул людей, и они заметались с новой силой. Загрохотали сходни, обитатели трюма опять невольно замерли. Послышался резкий голос коменданта:

– Не толпись, выходи по одному! Соблюдай порядок!

Произошло то, что и должно было произойти. Незнакомые люди, которых свела на барже общая беда, стали роднее родных. И разлука сейчас воспринималась более обостренно, так как каждый был уверен, что видятся они в последний раз. Хоть и надоела до чертиков плавучая тюрьма, но те, кому пришла очередь высаживаться на берег, до боли завидовали остающимся на барже. Зловонный трюм давал видимость хоть какого-то, более-менее определенного пристанища. Они привыкли уже к своей плавучей тюрьме. (Ко всему можно приучить русский народ.) А сейчас… Ох, как трудно ступить ногой в неизвестное…

– Выходи, выходи, не задерживай! – неумолимо подгонял голос коменданта Стукова.

– Уй, шайтаны! Стрилять буду! – вторила голосу коменданта вахитовская фистула. Он угрожающе выставил винтовку.

– Ну ты, стрелок поганый! – Высокорослый пожилой мужик бесцеремонно отодвинул штык в сторону, его роскошная русая борода густо побитая сединой, закрывала почти всю грудь. Вахитов отступил назад. А мужик с большим узлом на спине с трудом протиснулся на палубу. Ослепленный ярким солнцем, он беспомощно заморгал, вытирая выступившие на глазах слезы заскорузлой ладонью.

– Фамилия? – Стуков открыл амбарную книгу и нашел нужную страницу.

– Ивашов! – пробасил мужик.

– Раз, два… пять! – считал комендант, тыча пальцем в идущую следом женщину, двух молодых парней и подростка. – Ивашовы все, – пробормотал Стуков и, словно удивляясь, закончил: – Ты гляди, ни один не сдох! – Он поднял голову, и тут взгляд его остановился на мешочке, который женщина бережно прижимала к себе. Он окликнул ее: – Че это в мешке у тебя?

Ивашова остановилась и растерянно проговорила:

– Мука!

Стуков повернулся к конвойным и коротко приказал:

– Заберите!

Конвоир подошел ко вконец растерявшейся женщине и вырвал у нее из рук муку.

– Родимый, да чем я мужиков кормить буду! У меня вон их сколько! – запричитала Акулина Ивашова.

Комендант равнодушно смотрел на плачущую женщину и процедил сквозь зубы:

– Хлеб, кулацкое отродье, зарабатывать будете!

– Акулина! – строго прикрикнул муж. – Кого ты разжалобить хочешь? Они же нас за людей не считают!

– Проходи, проходи… Разговорчики! – торопили замешкавшихся спецпереселенцев конвоиры. Ивашов-старший ступил на жиденькие сходни, а снизу – из трюма уже подпирали другие.

– Фамилия?

– Кучумов!

Палец Стукова снова пересчитал людей, тыча каждого, кто проходил мимо него. Сверившись со списком в амбарной книге, комендант все же спросил:

– Весь выводок?

Старик Кучумов обернулся, осмотрел идущую вслед за ним семью и сказал:

– Все!

– Сдай муку!

На палубу, рядом с ивашовским мешочком, упал второй.

А голос коменданта неумолимо вызывал следующего:

– Назаров?

– Назаров! – подтвердил высокий сухощавый мужик.

– Откуда вас таких длинных набрали! – не удержался от замечания Стуков.

– Оттуда, откуда и ты появился! – буркнул пренебрежительно в ответ Назаров.

– Ну ты, полегче, разговорился…

В трюме прокатился тревожный рокот.

– Бабы, муку отбирают!..

Лаврентий Жамов в бешенстве процедил сквозь зубы:

– Кол бы им осиновый в задницу и пригвоздить к земле, чтоб не поганили ее!

Мария Глушакова растерянно повернулась к мужу, в руках она держала мешок с остатками муки.

– Ефим, че делать будем?

Глушаков, болезненный, с посеревшим без воздуха лицом, заросшим жиденькой бородкой, недовольно сказал:

– Че тут думать, отдай соседям!

– Ой, и правда! – обрадовалась Мария. – Нюра, возьми! – Она подала муку сидящей на нарах женщине, в колени которой уткнулась маленькая девчушка с длинными льняными волосами и в длинном платьице почти до самого пола. Мария погладила девочку по голове: – До свидания, Поля!

Девчонка уткнулась в колени матери. У Глушаковой дрогнул голос:

– Прощайте, люди добрые. Дай Бог вам здоровья! – Женщина низко поклонилась.

– Прощай, соседка! – Нюра крепко прижала к себе малолетнюю дочь.

Анна Жамова почти с ненавистью смотрела на свою муку. На ее лице постоянно менялось выражение от беспомощной растерянности до злобного ожесточения. Неожиданно на лице у нее промелькнула торжествующая улыбка. Она выпрямилась и оглядела окруживших ее людей.

– Бабы, у кого вода есть?

– У меня есть! – отозвался женский голос.

– У меня! – откликнулась еще одна.

– Настя, давай быстрей ведра! – скомандовала дочери Анна. Она высыпала муку в два пустых ведра и залила ее водой. Затем торопливо стала замешивать пресное тесто.

– Ты че ждешь?! – накинулась она на дочь.

Настя взяла другое ведро и тоже стала замешивать тесто.

– Черта с два, прости меня Осподи, я им отдам муку! – бормотала Анна. – Дождутся они ее у меня, держи карман шире!..