Поверить Кассандре - Константин Жемер

Распутин, словно угадав его мысли, изрёк:

– Вишь, милай, небось водочка-то похлеще анансьев в шампанском будет!

– Это ты не из моего ли «Законоположения» почерпнул эдакую мудрость? – зло осведомился Сергей Ефимович.

– А ты вон про чё? – вспомнил Распутин. – Чё, я дурак яво читать, глаза портить? Тама ж словей не менее пуда. Так взял у Ваньки-Каина, подержал у себе, пушай дурак думаеть, будто я то сочинение изучил…

– Так я и думал, – вздохнул Сергей Ефимович. – Хорошо, Гриша, давай перейдём к делу!

– Пожалуй, – легко согласился Григорий. – Вот токмо замахну вторую для храбрости… Эх, в трактире оно зачалося, в трактире пущай и кончится!

Крыжановский позволил старцу выпить стакан, после чего отнял графин, давая понять, что «третья» будет исключительно по окончании рассказа.

Григорий Распутин начал издалека:

– Думаешь, я заради чаво этим нехристям душу-то запродал? А вот заради ентого… Случалось, идёшь пехом по матушке-Рассее от селения к селению, влачишься, христарадничаешь… Наш люд – он сердобольный, всякого приветить готов, токмо акромя плеснявого хлебушка мало чего в котомку странничку кинет. А ты того хлебца напрёшьси – пузо как у лошака! Стоишь, пердишь и размышляешь, как оно так выходит на белом свете: лезешь из кожи вон, молишься, бога ищешь, власяницей плоть истязаешь, добрыми делами славишься на пяток губерний, а то и поболе, а тебе в награду – зелёный сухарь! Накося!!! А какой-то купчина-мироед, что, акромя свово лабазу да чужих жёнок иного антересу не знаеть, получаеть ат жисти всё, чаво душа изволить. То же касаемо бабы евонной – куклы расфуфыренной: живёть на шермаках^[81], как сыр в масле катается, а твоя законная женка в поле должна ни свет, ни заря спинушку-у гну-уть…

В сердцах рассказчик стукнул по столу кулаком и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Так кому ты душу продал, Гриша? – подтолкнул его Сергей Ефимович.

– Чё толкаесси?! – ощерился Распутин, показывая рот, полный чёрных, гнилых зубов. – Я ж по делу грю: стою я, значицца, как-то раз на ярмарке подле трактира, выпить хоцца, а зайтить боюси: карман-то, дырявый, и алтына не наберётся – пара медяков завалящих… Тута откудова-то, словно из-под земли, появляется ентот чернявый, с бородкой козлиной, в очёчках… Глазки колючие, словом – вылитый чёрт! Пойдём, грит, Григорий, выпьем по маленькой, дело у меня к тебе есть одно… А я в тот день был маленько разобиженный на весь белый свет – аккурат меня тогда приказчики купчины-мироеда штакетинами отметелили ни за чё совсем – подумаешь, полюбовница его, стерва, мне чаю налила, ну и сама присела рядышком. А как свого купчину завидела, давай кричать, мол, я её лапал и хотел снасильничать…

– Так что же чернявый?

– Чё-чё?!! Грю ж, маленько осерчал я в тот день и на Бога, и на людей, вот и решил, будто енто сам лукавый свою помощь пришёл предлагать… Вопчем, пошёл я в трактир с козлобородым, а он и грит: мне про тебя, Григорий, всё ведомо. И как давай рассказывать, как давай сети ловчие плесть… И, главное, зрит в самую душу, проклятый, в самую серёдку-то! Хошь, грит, Григорий Ефимов, купчишки не дубьё станут ломать об тебя, а пред тобою шапку? И жёнок своих да полюбовниц отдавать тебе сами станут, и при том со счастливыми харями? Да чаво там купчишки! Петербургскими дворянами повелевать станешь, с барыньками жить, во дворец царский войдёшь… Как было не согласиться? Как, ежели на то ишшо предсказание старой цыганки имелося?!

Распутин снова стукнул по столу кулаком и потянулся к графину – видно забыл, шельма, что не все дворяне пока подвластны его воле. Крыжановский несильно хлопнул по протянутой руке и та, обмякнув, убралась прочь. Гришка продолжил потерянно:

– При худе-то худо, а без худа-то и того хужее. Всё обещанное козлобородым исполнилоси с лихвой. Токмо с той поры я сам себе ужо не хозяин – делаю, чё велят.

– И что именно, если не секрет?

– Велели через Маму за Папой^[82] приглядывать, абы он не шалил поперёк Ордену… Токмо я быстренько смекнул: покудова Папа им не мешаеть, жисти ни хто яво решать не станеть. Ну, грю я себе, хоть ты, Гришка, и запроданец, а Папу от цареубийства спасти обязанный. В том твоя, Гришка, судьбину-у-ушка…

Удивительное дело: лишь только старец начал развивать идею царёва спасения, морда его преобразилась в лик, а плечи расправились. Крыжановский ,не желая наблюдать, чем окончатся эти метаморфозы, вернул Гришку в правильное русло:

– Орден? Что за Орден?

– Орден Мартинистов, так ане на себя обзываются, – нехотя ответил Распутин. – Сатанинское гнездо…

– Невозможно! Это даже не смешно! – возмутился Крыжановский. – Твои друзья-сатанисты соврали – Орден Мартинистов известная и вполне респектабельная организация, не имеющая никакого отношения к терроризму. Штаб-квартира Ордена находится в Париже, а с их гроссмейстером, мосье Папюсом, меня, помнится, даже знакомили, когда тот наезжал в Петербург …

– Эх, милай! – досадливо взмахнул рукой Распутин. – Ты ж умный, а простых вещей не разумеешь. Погляди-ка вокруг, вона те людишки, одетые, что твои баре, Ане, по твоему, хто такие будуть?

– Ну, марвихеры, которые у зевак из карманов воруют…

– То-то же, что марвихеры! Злыдни! А барская личина им на кой ляд?!

Сергей Ефимович уже и сообразил, куда клонит хитрый старец. А тот, не дожидаясь ответа собеседника, продолжил:

– Вот и враг рода человеческого, ежели в собственном обличье к тебе пожалуеть, с рогами во лбу, разве ж ты с ним беседовать станешь? А ежели в людском виде, при очках и бородке – тады как?

Снова не ответил Крыжановский, лишь покосился на лоб Распутина, где у того красовалась огромная шишка, напоминающая зачаток рога. Подталкивать Григория более нужды не было – его несло:

– Бесы ко мне апосля завсегда ряжеными приходили: адне с бородами да бакербардами клееными, иныя в масках, но чаще всего под чужой личиной – на вид вроде дворник-дворником, а болтаеть по-благородному, навроде тебя. Имени- фамилие не сказывали, распознавал я их по условным знакам, да по словам: «Из искры возгоритси пламя». А того первого – козлобородого – я апосля токмо раз издаля видал. В Киеве дело было, перед тем, как Петра-министра шлёпнули... А я ж яво, болезного, предупредил, не стал молчать, ан не помогло – Пётр меня не любил, и не захотел поверить… А я евонной смерти разве ж желал? Хто, как не я, окольными путями-дорожками, проведав о планах Ордена решить Петра живота, как мог мешал злодейским замыслам? Эх, милай, кабы успел я отрешить Столыпу-вешателя от власти, разве ж его прихлопну-у-ули бы? У Ордена, чай, свои понятия имеются: ежели хто мешаеть – тому, само собой, укорот, а хто не мешаеть – того не трогать. Помощникам же верным, слугам преданным – хор-рошая награда, без обману…