На острие меча - Богдан Сушинский

Но «спартанец» сумел охладить лишь одного воина. И тотчас же забыл о беглеце с непомерно большими искореженными губами. А кто-то другой выстрелил в Рахманкули из ружья и ранил под ним коня. Еще через несколько мгновений в руку его впилась стрела.

Но все это уже не могло остановить видавшего виды мамлюка. Не могло. Конь Рахманкули был привычен к переправам. Во время походов Бешеному не раз приходилось преодолевать реки и лиманы, держась за конскую гриву. К тому же он еще и специально обучал своего Ардана, используя для этого малейшую возможность. Словно знал, что, в конце концов, именно река спасет его от неминуемой гибели.

Он загнал коня на мелководье, прошел по нему почти до середины реки и, набрав в легкие побольше воздуха, прямо из седла нырнул в глубину. Под водой проплыл до зарослей камыша и, где вплавь, где вброд, начал пробираться все дальше и дальше в плавни.

— Живи и молись, — повторял он, словно в бреду, вырываясь из засасывающей его топи.

А по нему стреляли.

— Живи и молись, — бормотал Рахманкули, на четвереньках выползая на плавневый островок, посреди которого чернела давно усохшая ива.

Но почему над ней так ликующе каркал ворон?

— Живи и молись, — скрежетал зубами Бешеный, вырывая из руки стрелу.

И старый, свернувшийся на высоком пне полуоблезлый уж кровожадно потянулся к его ране.

— Живи и молись, — наконец произнес он, обессиленно падая в траву на оголенные корни ивы. — Ты, спартанец, первый, кого за всю свою жизнь я пощадил в бою. До сих пор никогда не щадил ни пленного, ни молящего о пощаде обезоруженного соперника, ни раненого. Ты первый. Поэтому живи и молись.

«Постой, а что он крикнул тогда? Ах да: “Гнев Перуна”. Перуна? Да, именно так: “Гнев Перуна”. Возможно, это и остановило тебя».

«Чтоб ты погиб от гнева Перуна!» — единственная фраза, которая запомнилась ему с раннего детства. Он уже не мог возродить в памяти ни то, как выглядел отец, ни где именно, в какой заднестровской деревне они жили. Врезалась в память только фраза: «Чтоб ты погиб от гнева Перуна!»

«Никаких воспоминаний! — грубо напомнил себе Рахманкули. — Единственное, о чем ты постоянно должен помнить, что ты — бешеный урод. Воспоминаниями в этом жестоком мире не продержишься. Как, впрочем, и жалостью. Мир, который считает тебя уродом, ты можешь отблагодарить только безжалостностью. А взять от него то, что тебе причитается, — только бешенством страстей».

Где-то рядом, словно призывая опомниться и спасти его, все ржал и ржал раненый Ардан. Приученный повсюду следовать за хозяином, он продолжал пробиваться за ним через плавни, и Рахманкули-мамлюк проклинал его, жалея, что нет ни лука, ни пистолета, чтобы пристрелить.

С того берега все еще долетали звон мечей, грохот щитов, проклятия и яростное предсмертное рычание. Схватки, начинавшиеся на берегу, нередко завершались уже в реке. Он видел, как два кайсака переправлялись неподалеку на левый берег и казаки гнались за ними, чтобы схватиться уже на быстрине.

— Живи и молись, — ответил Мамлюк на очередное призывное ржание Ардана. — Каждый, кого я не могу убить, должен жить и живодаряще молиться.