Двенадцать детей Парижа - Тим Уиллокс

– Кто ими командует? – спросил он.

– Герцог де Гиз. Большинство знатных гугенотов, которые не живут во дворце, поселились в этом квартале.

– Расскажи мне все.

– После многочасового заседания совета его величество убедили отдать приказ – и пойти против совести, я уверен, – об уничтожении вождей гугенотов. Из соседней комнаты я слышал его крик: «Черт возьми, тогда убейте их всех! Убейте всех, чтобы никто не мог вернуться и обвинить меня!»

Теперь Тангейзер понял, с чем пришлось расстаться его новому другу, – не только с юностью. Его представления о монархии – а также о рыцарстве, цивилизованности и самой гуманности – рассыпались в прах, словно истлевшие мощи. Его увлекали дворцовые интриги. Он считал себя человеком мира, а теперь оказался наивным глупцом.

– А те гугеноты, что живут здесь, в Лувре? – задал он следующий вопрос.

– Им перерезают горло прямо в постели, пока мы разговариваем. Были составлены списки всех знатных гугенотов города.

– Паре тоже в этих списках?

– Гения Паре пощадят по особому указанию короля.

– Значит, король не настолько обезумел, чтобы лишать себя лучшего хирурга.

– Это было предложение Екатерины. Наварру и Конде тоже пощадят, потому что в их жилах течет королевская кровь. Больше никого. Ни одного. Я умолял Анжу спасти моего друга Бришанто. Но Анжу ответил, что у всех есть друг, которого он хотел бы пощадить. Даже Ларошфуко, который был рядом с королем с самого детства, должен умереть вместе с остальными. Анжу сказал: «Король, который не способен убить ближайших друзей ради блага своего народа, – это не король».

Тангейзер поморщился.

До них донесся звук выстрелов. Прищурившись, иоаннит пытался сквозь стекло рассмотреть происходящее. На Рю-де-Бетизи завязались стычки. На этой и соседних улицах из домов выбегали люди, иногда полуодетые, их мечи блестели в свете луны. Темноту ночи освещали вспышки выстрелов. Но Матиас обратил внимание на другой звук.

– Колокола других церквей тоже звонят, – пробормотал он. – Почему?

– Не знаю, – помотал головой Арнольд.

– Городская милиция тоже участвует?

– Милиции приказано поддерживать мир и спокойствие во всем городе.

– И все?

– Милиция должна оставаться в стороне, готовая предотвратить анархию и беспорядки – ничего больше. Убийства – дело Гиза и швейцарской гвардии. Его величество заверил всех, что все закончится быстро, до восхода солнца.

Мысль о тысячах вооруженных горожан, снующих по городу, вызывала у Тангейзера тревогу. Он вспомнил атмосферу ненависти на улицах, которую почувствовал с первой же секунды пребывания в Париже. Вернувшись в коридор, рыцарь огляделся: по обе стороны от него проход был пуст.

Теперь выстрелы слышались и в самом дворце. Арнольд и Грегуар вышли вслед за Матиасом.

– Кто сегодня командует дворцовой гвардией? – спросил госпитальер.

– Господин де Нансе, – ответил де Торси.

– А Доминик Ле Телье?

– Он командует дневной стражей.

Они спустились по широкой лестнице сквозь облако порохового дыма. Снизу доносились крики боли и страха. Примерно на полпути они столкнулись с мужчиной, бежавшим по ступенькам вверх: он был бос, а его длинная ночная рубашка порвалась и пропиталась кровью. Увидев их, этот человек остановился. Из полумрака вынырнули два швейцарских гвардейца, преследовавшие его.

– Я ничего не сделал, господа, – простонал беглец. – Умоляю, защитите меня!

Тангейзер, схватившись за перила, чтобы удержать равновесие, ударил его ногой в грудь. Раненый взмахнул руками и покатился вниз по лестнице. Он упал на спину прямо к ногам гвардейцев, и их алебарды кромсали ему живот и грудь, пока его крики не затихли.

Матиас остановился в трех ступенях от них. Гвардейцы увидели тело у него на плече.

– На верхних этажах чисто, – сказал госпитальер. Потом он кивком указал на растерзанный труп. – Оттащите предателя во двор. И больше не позволяйте никому сбежать от вас.

Солдаты подчинились его уверенному тону. Без всяких возражений – лишь в их вопросительных взглядах читался страх наказания – они схватили труп за ноги и поволокли прочь. Ночная рубашка мужчины задралась до подмышек, из ран на обнаженном теле сочилась кровь.

– Он просил о милосердии, – сказал Арнольд.

– А я сократил его предсмертные муки. Скажи спасибо, что тебя тоже не проткнули, – парировал иоаннит.

– Они бы не осмелились.

– Не уверен. Они опьянели от крови и набросились на него, как свора псов на оленя. Нансе знает, как подготовить своих людей для такой работы: они возбуждены и пьяны. Если этой ночью никто из них не ошибется, Ватикан может объявлять о новом чуде. Дворяне похожи друг на друга, а для таких людей шанс помучить дворянина – настоящий подарок.

Де Торси указал на мальтийский крест на камзоле своего спутника:

– Никто не примет вас за гугенота.

– Думаешь, я об этом не знаю?

Снаружи опять донеслась стрельба. Тангейзер приподнял Орланду повыше и пошел по кровавому следу, оставленному швейцарскими гвардейцами. След вел через роскошный вестибюль к двери во двор. Матиас насчитал еще пять тел, распростертых на мраморном полу в лужах крови. Среди них была одна женщина и двое – судя по размерам – детей.

Госпитальер убеждал себя, что Карла живет далеко от этого квартала. У мадам д’Обре нет мужа, и она не знатного происхождения. Остановившись в дверях, выходящих во внутренний двор, иоаннит окинул взглядом освещенную факелами картину массовой резни.

По всей видимости, большая часть гугенотов жили в восточном крыле. Его окна то и дело озарялись желтыми вспышками от выстрелов аркебузы.

Из главного входа в это крыло к центру двора между рядами дворцовой стражи тянулась жалкая вереница гугенотов. Это были не только дворяне, но также их пажи, конюхи и лакеи, несколько жен и детей. Многие были полураздеты, некоторые уже истекали кровью. И все шли без оружия. Несколько смельчаков попытались добраться до горла стражников за лезвиями алебард, но их зарезали, словно свиней, и их единоверцы продолжали шагать по трупам навстречу смерти.

На южном конце площади выстроились арбалетчики и аркебузиры. Они расстреливали гугенотов по мере того, как их прогоняли мимо. Восточная сторона двора ощетинилась сталью. Несчастных, рискнувших бежать, пронзала копьями и рубила мечами стража, требовавшая своей доли в резне. Искалеченные и умирающие лежали в зловонной жиже из крови и экскрементов. Звучали слова прощания, кто-то целовал любимых перед вечной разлукой, кто-то молился, опустившись на колени на залитые кровью каменные плиты. Ночь наполнилась ужасом, яростью и смехом. Одни проклинали короля, другие взывали к Богу, но ни тот, ни другой не вмешивались.