Декабрист - Максим Войлошников

Утром Петр был ни свет ни заря разбужен вестовым, подавшим чай. Ему сказали, что дрожки готовы и можно выезжать. Утро было морозное, рассвет поднимался в красноватой дымке. Наскоро умывшись и выпив чаю, майор выехал. Рядом с ним в тесных дрожках дремал Пестель, всю ночь писавший бумаги, оттопыривавшие теперь мундир на груди Ломоносова. Дрожки легко катились по выпавшему мелкому и нестойкому южному снегу. Мелькали у дороги поселения, хаты, тополя. Пестель уже отправил в местечко Линцы, где стоял его полк, адъютанта с приказанием готовиться к походу. Сейчас они ехали в Гайсин, расположенный в сорока с небольшим верстах восточнее Тульчина, на полпути к Умани. Там находилась резиденция генерал-лейтенанта графа Витта, когда он не жил в Херсоне. За дрожками бежал привязанный конь полковника. К обеду они приехали в Гайсин — небольшое местечко, имевшее довольно цветущий вид благодаря своему высокоположенному хозяину. Дрожки подъехали к самому графскому дому, стоявшему на берегу речки. Петр хотел ехать дальше, но Пестель посоветовал ему зайти, чтобы вдвоем быстрее уговорить графа. Кавалергард только сбросил плащ, по какому-то капризу не пожелав снять перевязь с пистолетами, хотя полковник ему это посоветовал.

Сорокапятилетний Иван Осипович Витт, с высоким лбом, который делали еще больше зачесанные кверху волосы, иронично изогнутыми бровями над детски-прозрачными глазами прожженного интригана и аккуратными усами под приличных размеров греческим носом, встретил гостей в зале.

Граф тепло поздоровался с Пестелем, с которым их, очевидно, связывали какие-то общие дела, и приветливо кивнул майору. Он предложил офицерам сесть, и когда Пестель сказал, что беседа конфиденциальная, позвал своего адъютанта Лихарева и велел никого не пускать.

— Итак, господа, что привело вас ко мне? — светским тоном спросил Витт.

Ломоносов припомнил все, что слышал об этом польском аристократе. Сын любовницы Потемкина и генерал-майора Витта, пасынок Потоцкого, блестящий кавалергард, после Аустерлица подал в отставку и после Тильзита поступил на службу к Наполеону. Затем — какие-то тайные поручения французского императора в Герцогстве Варшавском, а перед войной 1812 года — резкий поворот: он уже на русской службе, выполняет тайные поручения русского царя. В Отечественную войну на свои деньги формирует четыре полка украинских казаков и во главе их воюет с французами, получает генерал-майора. Потом заграничные походы, участие в Венском конгрессе, генерал для особых поручений при Воронцове, возглавлявшем оккупационный корпус во Франции… Последние восемь лет — создание и руководство военными поселениями на юге России… Но Петр также помнил ту нелестную характеристику, что Константин дал не одному генералу Роту, но обоим им вместе с Виттом.

— Иван Осипович, привело нас к вам нелегкое дело… — И далее Пестель изложил все известные детали о раздоре между цесаревичами. — Присоединитесь ли вы к правому делу? — закончил он.

Витт побарабанил пальцами:

— Я согласен при одном условии. Уж старость близится, а чинов я не нагулял. Хотелось бы мне назначения военным министром. Как вы смотрите, Павел Иванович, сгожусь я на этой должности?

— Мне трудно говорить за нового государя, но майор Ломоносов привез от него письмо, подтверждающее, что тех, кто поможет Константину, ждет большая награда…

— Да, это, конечно, многообещающее начало… — Граф не успел закончить фразу, как в комнату, втолкнутый снаружи, попятился Лихарев. А за ним в дверях возник весьма раздосадованный генерал-лейтенант гвардии Александр Иванович Чернышев.

— Что у вас тут за приватные свидания, Иван Осипович? И не с дамой, как я посмотрю!

— Мы тут обсуждаем деликатные проблемы престолонаследия, Александр Иванович. — С невинной улыбкой Витт жестом пригласил Чернышева войти.

— Чер-те что! — Гость рыскнул глазами, лицо его перекосилось: — Вы! — Он узнал Пестеля. И тут он обратил внимание на цвет мундира Ломоносова — это был серый мундир Подольского кирасирского полка — другого Петр не успел пошить. Поняв, что перед ним человек от Константина и слова Витта не были даже наполовину шуткой, Чернышев зарычал: — Эй, сюда!